Яндекс.Метрика

Бретань, как мы знаем

Бретань, как мы знаем, в наши дни, к сожалению, сильно по­страдала от эпидемии, названной «коровьим бешенством», что от­разилось на ее многочисленных стадах крупного рогатого скота.

ситуацию). Как раз в этот период протяженностью в двести десять лет происходил постепенный значительный рост на­селения: в последней четверти XVIII века армориканское население достигло отметки в 1 800 000 человек, то есть 8,6% населения Франции. Конечно, войны Лиги в конце XVI века принесли много несчастий, вплоть до того, что они свели на нет этот рост населения, который впоследствии как ни в чем не бывало возобновился в новый период, наконец мирный, когда царствовал Генрих IV. В общем и целом, гло­бальное явление долгого роста населения можно назвать по­зитивным: оно объясняется ранним возрастом бретонских женщин к моменту их первого замужества: этот возраст приходится на 22-23 года в XVI и XVII веках против 25-26 лет на остальной территории королевства. Период роста на­селения, завершившийся в континентальных районах Франции к 1560 году, смог таким образом продолжиться в течение еще целого столетия на полуострове. Он стих толь­ко к концу царствования Людовика XIV, а затем в XVIII веке, когда бретонки решили выходить замуж поздно, как это делали уже с конца эпохи Возрождения их нормандские или бургундские современницы. Большие города, такие как Нант, Ренн (45 000 жителей в XVII веке), Сен-Мало (25 000 в 1705 году) развиваются необыкновенно бурно по сравне­нию с городами кельтской нижней Бретани, которые оста­ются небольшими.

Независимо от подобных нюансов в регионе, общий рост бретонского населения происходил не без кризисов, связан­ных с внезапной массовой смертностью (назовем их «не­ожиданными осложнениями»? на этот раз это выражение буквально точное). Среди них, помимо эпидемий чумы во времена Валуа и первых Бурбонов, фигурируют дизентерия 1639 года (смертоносная) и голод 1661-1662 годов. Общая демографическая ситуация в долговременном рассмотрении от этого не слишком пострадала. Но люди и семьи, получив­шие удар в виде такой ужасной эпидемии чумы или дизен­терии, в этой ситуации получили свою огромную долю стра­даний. Нижняя Бретань все еще оставалась менее урбанизи­рованной, следовательно, там лучше питались, поскольку благодаря морю она была богата различными ресурсами; ее меньше затрагивали продовольственные кризисы, происхо­дившие, когда в регионе наступало тяжелое положение, чем «верхние» районы Нанта, Ренна, Шатолена.

Если рассматривать в подробностях фазы кризисных испытаний, то их можно разложить на знаменитый «трех­член» — война, чума, голод. Первая фаза мало коснулась населения полуострова. Долгий двухсотлетний, даже трех­сотлетний, период «французского мира» (1491-1793) при­шел на смену временам войн местных герцогов, которых несчастливое стечение обстоятельств многократно прину­ждало вести боевые действия по собственной инициативе или из-за монархов династии Валуа. Отныне театр воен­ных конфликтов удаляется от берегов Куэснона и переме­щается в прирейнские долины и на берега реки По. Грех было бы на это жаловаться в Морле, Кимпере, Сен-Бриёке. Одно лишь осложнение, но крупное, серьезно подрывает — но не навсегда! — период нескончаемого мира: войны Лиги в 1588-1595 годах, даже в 1598 году, наносят мощный, ска­жем так, но непродолжительный удар по экономическому и демографическому развитию полуострова. Эти войны явились в данном регионе местным продолжением, гораздо более коротким, религиозных войн, которые к востоку от­туда разоряли королевство в течение тридцати пяти лет.

Во время многочисленных эпидемий чумы, как, напри­мер, тяжелые вспышки в 1629-1632 годах, принимались особые меры, не более и не менее эффективные, чем в дру­гих регионах. Вину сваливали на дыни, которые, состоя большей частью из воды, поддерживали «влажную» среду, считавшуюся благоприятной для развития эпидемии (?). Больных изолировали в специальные бараки, называемые «санитатами». Именно здесь велась тройная служба (этот факт очаровал Жоржа Дюмезиля, охотника за проявлени­ем структур с тройным назначением): по трое священни­ков, хирургов, вооруженных ножами вместо шпаг, и нако­нец, слуг, которые по мере своих возможностей заботились о больных. Последних кормили великолепными цыплята­ми, их тогда еще не расстраивал избыток гормонов. Про­цессии, колокольный звон были призваны изгнать вирус­ное бедствие силой молитв. Города влезали в астрономиче­ские долги, чтобы раздобыть себе олений рог или другое подобное чудодейственное лекарство. Монахи-капуцины прославились благодаря своему мужеству и благочестию. И наконец после 1650 года прогресс в методах изоляции (карантин, санитарный кордон), получивший поддержку монархической централизации, помог отправить Белую даму (чуму) дальше на восточные территории, отвести ее от Бретани и даже от Франции. Марсельская чума 1750 года была лишь далеким сигналом тревоги.

Голод, более свирепый в Ренне, менее тяжелый в Дуар- нене, заставил о себе говорить в 1531, 1562, 1596, 1630, 1661 годах… В этой провинции, обычно хорошо снабжае­мой продовольствием, настоящей житнице, с этим Незва­ным гостем кое-как боролся парламент, в то время как в этом вопросе эшевены показали себя медлительными и не­эффективными. Продовольственные бунты, во время кото­рых толпа пытается взять в свои руки распределение хлеба, были достаточно немногочисленными в бретонских облас­тях; бретонцы обычно показывали себя консервативными людьми, спокойными, противниками уличных беспоряд­ков. Периодически повторяющиеся голодные годы и доро­говизна способствовали, тем не менее, увеличению количе­ства бедняков и их распространению по региону. Отсюда тот факт, что неизмеримо растет роль приютов для бедных в XVII веке в Бретани; они развивались в том же темпе, что и подобные заведения в остальных районах Франции, и это указывало на значительные изменения и существенный об­щий прогресс по сравнению с чисто благотворительными действиями прошлых времен, например, с практикой, су­ществовавшей в Ренне или Ванне в Средние века.

В своем роде Бретань ни в коем случае не являлась аут­сайдером в развитии различных сфер, в том числе организа­ционной, по сравнению с другими французскими регионами в постсредневековый период. Ее развитие шло даже очень энергично, и этот период продлился дольше, чем в других провинциях. С этой точки зрения убедительные доказатель­ства можно найти в экономической области, в частности, в секторе морской торговли: треска и мех в огромных количе­ствах вводились с Новой Земли и из Канады. Арморикан­ские корабли совершали транзитные перевозки соли из Бурнёф и итальянских квасцов. Триста баркасов ловили сардины, а затем отправлялись к югу вплоть до Средиземно­го моря; устрицы из Канкаля в некоторой степени помогли покрыть недостаток хлеба в неурожайные годы. Наличие около шестидесяти гаваней в Бретани свидетельствовало об отсутствии централизованных портовых структур, что име­ло место также в Лангедоке и Провансе, как и в Арморике. Появилась, однако, некоторая тенденция к возвышению

Нанта и особенно Сен-Мало, чья завораживающая звезда в то время начинала свое восхождение. Внезапно благодаря экспорту продовольственных товаров и текстильной про­дукции из бретонских бухт, в ответ на ее побережье и даже во внутренние районы обрушился целый денежный поток. В период с 1551 по 1610 годы 35% французских серебряных монет были отлиты в государственных мастерских, или на «монетных дворах» в Ренне и Нанте. Удивительное превра­щение для провинции, население которой едва ли составля­ло десятую часть жителей всего королевства.

Начиная со второй половины XVII века Париж и Нор­мандия превосходят Бретань в чеканке монет и, соответст­венно, в морской торговле. С этого времени растут тенден­ции к централизму. Верно будет заметить, что лидерство Арморики в конце XVI века в области чеканки золотых и серебряных монет объяснялось также религиозными война­ми. На протяжении всего этого периода эти войны были ме­нее жестокими в бассейне Вилен или в Аркоа, чем в Ланге­доке, Провансе или в район Орлеана. (Но такое положение дел существовало лишь в период, предшествовавший 1588- 1589 годам, когда начались вышеупомянутые войны Лиги в Бретани). Что касается чисто промышленных основ роста, весьма показательного в общей массе, то в период с 1550 по 1630 год они остаются, с одной стороны, сконцентрированы вокруг производства холста, а побочно — бумаги. Сельско­хозяйственная фундаментальная структура была в то время весьма впечатляющей и осталась таковой до нашего време­ни. Бретань при Валуа, затем при Бурбонах была империей зерна, гречихи, сидра, сливочного масла. На юге культура виноделия не могла не играть роли: она неминуемо порож­дала алкоголизм среди мирян и даже, о ужас!, среди клири­ков. В общем и целом, эта провинция достаточно снабжа­лась продовольствием, как минимум в нормальные годы, в противоположность коротким неурожайным периодам.

Во всем этом есть один недостаток, но большой: бретон­ский феодализм достаточно силен. На западе провинции архаический способ держания земли, называемый «сроч­ным правом собственности», причинял массу неудобств крестьянам. На востоке обилие крепостей и замков свиде­тельствует о тех стратегических нуждах, теперь ставших устаревшими, которые вызывало устройство военной гра­ницы с Францией.

Затрагивают ли «различия» между Бретанью и осталь­ными регионами королевства в это время вопросы «мента­литета»? По этому вопросу историк Анатоль Ле Браз собрал старые культурные традиции полуострова, связанные со смертью; он охотно объяснил их происхождение остатками кельтского наследия, сохранившегося у населения нижней Бретани. Ален Круа по этому вопросу остужает фольклор­ный пыл старых местных эрудитов: в своих самых тщатель­ных исследованиях, посвященным XVI и XVII векам, этот крупный демограф обнаружил в общей сложности всего два случая самоубийства! Это были ткач из Нанта и трактир­щик из Ренна. Таким образом, это общество, крайне интег­рированное, общинное и традиционное, нелегко позволяло своим членам уходить по роковой наклонной плоскости личного саморазрушения. Выверенные этими критериями, в высшей степени объективными, направленными против са­моубийства, навязчивые идеи смерти не были настолько по­всеместными, как это вообразил Ле Браз. Но при этом верно и то, что в Бретани в классическую эпоху присутствовали все элементы барочной пышности погребальной церемонии: свечи, тысячи факелов, черепа, черный покров, усеянный се­ребряными «слезами» — короче говоря, все известные внеш­ние атрибуты, которые можно было встретить и в других странах католической Западной Европы. Плюс к тому мож­но добавить, и здесь стоит отдать должное Ле Бразу, что Ар­морика, считавшаяся «концом света», сохранила свои погре­бальные традиции дольше, чем другие страны. Также там сохранились следы кельтского словаря, связанного со смер­тью. Вокруг монументальных кладбищ, прилегавших к де­ревенским церквям в нижней Бретани, бродила на самом деле не «она», смерть в женском обличье с косой, как счита­ли на латинском Западе, а мужское скелетообразное сущест­во Анку, потрясающее дротиком, острой палкой, копьем или стрелой; таким оно предстает не только в древней литерату­ре Бретани, но и в Уэльсе и на кельто-британском полуост­рове Корнуолл, матрице бретонских влияний. Иными слова­ми, старые кельтские представления из Финистера распро­страняют общее эхо дохристианской традиции; изначально она проходила через Уэльс и Корнуолл.

В культурной сфере, можно ли говорить о единой Брета­ни в XVI и XVII веках? На востоке находится зона фран­цузского языка, ориентированная в сторону письменной культуры, на обучение населения грамотности до некоторо­го предела; люди благородного происхождения и представи­тели буржуазии ведут там торговые книги, врачи менее рас­сеяны территориально, чем на западе, священники охотно составляют приходские регистры, элита испытывает на себе смутное (очень смутное!) влияние протестантизма; из верх­ней Бретани вышли несколько хороших писателей, среди которых, в первую очередь, стоит отметить сказочника и юриста Ноэля дю Фая (годы творчества примерно 1547- 1573). С другой стороны, на западных склонах полуострова, в нижней Бретани, люди производили не письменные доку­менты, а произведения искусства (бережно собранные в наше время в музеях народных традиций); в это время на за­паде почитали гораздо большее число святых, чем на восто­ке; устная литературная традиция (на бретонском языке) играла ведущую роль. Именно таким способом до наших дней сохранились, переходя от поколения к поколению в чисто устной форме, рассказы об одном преступлении, вос­ходящие к XVI веку, или даже уэльская эпическая поэма о герое Сколане, вышедшем из чистилища, фольклорные ис­токи которой восходят к эпохе высокого Средневековья!

Бретань была и надолго осталась коллективным святи­лищем сформировавшегося католицизма, имея по полдю­жины священников на приход во времена Генриха IV и Людовика XIII; часто эти клирики происходили по своему рождению из крестьянской среды, в которой они и служи­ли; они были местного происхождения, их корни связыва­ли их с родиной, и триентская Церковь управляла ими. Под воздействием таких проповедников, обязательно гово­ривших на бретонском языке, как отец Монуар, в этой церкви поведенческое христианство, идущее изнутри, по­степенно уступило место тому, что долгое время остава­лось всего лишь «религией простых жестов», о которых со­временные историки утверждают, что они были в большей степени автоматическими, чем глубоко осознанными (?).

Решимся ли мы сказать, что в общем Бретань во время своего «золотого века» длиной в несколько столетий не­много напоминала Испанию, другой полуостров, только больший по размеру? Конечно, может показаться чересчур смелым проведение параллелей между региональной общ­ностью и иберийским государством, чьи притязания вы­шли на всемирный уровень начиная с эпохи Габсбургов,

Карла Пятого или Филиппа II. И однако, в обоих случаях имеет место бурное развитие мореплавания, та же неспо­собность модернизировать на глубинном уровне отдален­ные районы, то же преобладание «шокового» католицизма с иезуитской окраской.

И вот ритм развития изменился: в Бретани такой точкой отсчета можно считать 1675 год. Знаменитое восстание Красных колпаков, которое нельзя назвать в полном смысле слова «бретонским националистическим», поднялось в тот год против новых налогов (гербовая бумага) и против ари­стократии. Государство (французское) и правящая верхуш­ка (местная) подверглись сильному натиску. В период до восстания и во время него Бретанью управлял герцог Шольн. В его обычае было управлять своим округом не­сколько свысока, руками преданных ему дворян: он предос­тавил полную свободу действий местному благородному со­словию, а также парламенту Ренна, который также полно­стью состоял из аристократов и охотно вел текущие дела. Однако система Шольна долго не выдержала перед лицом глубоких потрясений, которые открыли или спровоцирова­ли мятежники 1675 года. Таким образом, центральные вла­сти вынуждены были отдать предпочтение другим формам управления, так чтобы геополитический контекст, в кото­ром шло развитие полуострова, смог быстро измениться.

На самом деле, с конца XVII века, когда началась война Аугсбургской Лиги (1688), обозначилась опасность со сто­роны Англии, вплоть до этого времени остававшаяся не­значительной. Как это показал Жан Мейер, Бретань пре­вратилась в отправную точку конфликтов между двумя ко­ронами, французской и британской. Эти разногласия оживали с различными интервалами, вплоть до их угаса­ния сто двадцать пять лет спустя, в 1815 году, во время полного поражения Франции.

Сама провинция в своих внутренних областях преврати­лась в лагерь достаточно настойчивого военного присутст­вия королевской армии, направленной против иностранной угрозы, но также неминуемо …против местного населения. Если выражаться по-военному, то полуостров был «при­швартован» к Франции по второму разу, привязан теснее, чем в прошлом. «Куеснона больше нет». Однако этому поя­вился досадный противовес: за близость с Францией при­шлось платить ценой регионального упадка, относительная автономия, практиковавшаяся Ъе факгпо в XVI веке и в три первые четверти XVII века, переживала период своего зака­та, по ней наносили мощные удары два или три поколения интендантов, чья политика стала более жесткой после мяте­жа 1675 года. Апостол централизма, интендант Бешамель де Нуантель, начиная с 1680 года стремится действовать через голову правителя. Интенданты устанавливают свою власть через систему субинтендантов, которые не являются, как было бы сейчас, субсидируемыми супрефектами, а выступа­ют (утешение для местной элиты) «именитыми гражданами на общественных началах». С другой стороны, население от­ныне обязано соглашаться с новыми налоговыми ставками, от которых в 1675 году они могли бы отказаться. Волей-не­волей жителям приходится смириться: они покоряются (все труднее) подушной подати в 1694 году, десятине в 1710 году, выплатам двадцатой части дохода за недвижимое иму­щество после 1750 года.

Учитывая все вышесказанное, можно увидеть, что вопре­ки (или по причине?) жесткой политической, администра­тивной и военной ситуации Бретань в эпоху Просвещения не скатывается к систематическому отставанию в своем разви­тии, а как раз наоборот. Напомним на этот счет удивитель­ные данные, касающиеся мореплавания. В XVIII веке армо­риканские корабли составляли 27% французского торгового флота — огромная цифра, если учитывать протяженность французского побережья. На бретонских верфях построили более трети новых кораблей из числа спущенных на воду по всей Франции во времена Людовика XV. Впечатляющим был и расцвет таких крупных портов, как Нант, Лорьян, Брест и особенно Сен-Мало: в Нанте благодаря такой амо­ральной деятельности, как перевозки чернокожих рабов из Африки в Америку, население увеличилось с 45 000 жителей в XVII веке до 85 000 к 1789 году. В кельтской части Брета­ни, в Бресте ситуация изменилась мало, и он остался портом практически исключительно военного назначения, но и там численность населения достигла 40 000 к 1785 году. Сен-Ма­ло, напротив, достиг своего звездного часа. Таким образом, бурное развитие океанического флота и колониальных завое­ваний продолжало служить мощным стимулом для очагов активности на армориканском побережье.

Можно ли сказать, что промышленная база оставалась посредственной, за исключением производства полотна?

На самом деле, современные местные историки, последова­тели школы Франсуа Лебрена пытаются разрушить миф о том, что бретонское хозяйство было исключительно кре­стьянским, что промышленное производство было скон­центрировано на одном только изготовлении полотна, и что его миновало индустриальное развитие: это неверно, поскольку в XVIII веке процветало производство серебра и железа, в XIX веке установилась даже замещающая про­мышленная структура с ее маслобойнями и кожевенными заводами в деревнях, но и одновременно с металлургиче­скими заводами в Эннебоне, сталелитейными мастерскими в Триньяке, шахтами в Пон-Пеан и др.

Во времена Людовика XV экспорт оставался, тем не ме­нее, «с небольшой добавленной стоимостью». Из провин­ции вывозились, преимущественно морским путем, почти необработанные товары, особенно сельскохозяйственная продукция и сырье — зерно, вино, спирт, соль, но также по­лотно. Контрабанда, морская, а еще больше сухопутная, на­правленная на континент, сквозь проницаемые кордоны внутренней таможни, остается одной из активных областей деятельности в регионе, в частности в том, что касается торговли солью. В конце эпохи абсолютизма контрабанди­сты солью предвосхищали шуанство революционного вре­мени. Экономическое оживление остановилось в рамках определенных ограничений: это можно хорошо рассмот­реть по некоторой вялости населения Бретани, которое в XVIII веке увеличилось всего лишь на 12,5%; плюс к тому, лишь меньшинство могло пользоваться теми удовольст­виями, которые предоставляла в их распоряжение новая цивилизация нравов, и некоторыми предметами или про­дуктами питания: на 2 300 000 жителей, которые насчиты­вала провинция в 1770 году, только около сотни тысяч че­ловек пользовались хоть немного поставками чая, фарфо­ра, табака, пряностей, сахара, кофе, шоколада… Внутри больших городов (Ренн, Нант, Сен-Мало и Брест во главе списка) урбанизация затронула практически только 225 000 человек, всего десятую часть от общего числа жи­телей региона; развитие мореходства в этой провинции, не­смотря на то, что было интенсивным, не поколебало глу­бинные экономические устои. Сильно чувствуется отличие Бретани от Нидерландов или от Англии: конечно, мореход­ство было одинаково интенсивным, но если говорить об этих двух северных странах, то там «следствия развития» были гораздо более существенными.

Во всех отношениях период, наступивший в Бретани по­сле 1675 года, был тяжелым. Она страдала от кризисов кон­ца царствования Людовика XIV, которые из-за войны и на­логов затянулись до 1713-1715 годов. Впоследствии смерть старого короля послужила началом новой эры для королев­ства, эры нового экономического подъема, затем экономиче­ского роста, «оживления и разрядки»; в прибрежных облас­тях Бретани вновь наступил период мощного расцвета, но все также им не удалось увлечь за собой в развитии внут­ренние районы провинции, остававшиеся сельскими и кос­ными, которые, несмотря на некоторый прогресс, продолжа­ли отставать в своем развитии по сравнению с другими ре­гионами Франции. Вспомним, в частности, о проблеме неграмотности в Бретани: ее уровень очень заметен, если со­поставить данные с ситуацией в соседней Нормандии, дос­тигшей такого высокого уровня образования4. Отношение к королевской армии, может ли оно служить еще одним про­верочным пунктом? Конечно, бретонцы служат на кораблях «морского флота» Ост- и Вест-Индской компании в качест­ве матросов, офицеров, капитанов дальнего плавания. Столь многочисленное присутствие во флоте может, таким образом, «извинить» уклонение армориканцев от службы в сухопут­ных войсках Его Величества, маневрирующих или воюющих на суше на южных или восточных границах королевства. Бретонские солдаты и офицеры во французской армии часто были неграмотными, охотно дезертировали, их становилось все меньше и меньше в сухопутных войсках в течение всего XVIII века, и это, возможно, свидетельствует о том, что у этих солдат и офицеров, а в еще большей степени у их сооте­чественников на полуострове, массово отказывающихся по­ступать на армейскую службу, все больше растет неприятие военного и политического централизма королевской власти в десятилетия, предшествовавшие революции. Или стоит гово­рить и повторять еще и еще, что именно флот был главным полюсом притяжения в ущерб сухопутным войскам?

*

Жизнеспособность провинции зато проявляется, в том, что касается власти, в том, чтобы брать и бороться. Монархи­ческий «центр» представлен очень энергично то в виде интендантской службы, пришедшей, однако, в упадок после 1753 года, то в лице правителя или военного коменданта, бле­стящим образцом которого выступил герцог д’Эгийон, сын внучатого племянника кардинала Ришелье; д’Эгийон правил в Бретани с 1753 по 1768 год. Перед лицом «правительствен­ных» притязаний абсолютистского государства Бурбонов, преобладающей тенденцией в истории Бретани в XVIII веке явился подъем или восстановление мощного влияния мест­ной элиты полуострова с аристократией во главе. Она опира­лись на солидные государственные учреждения, в их числе парламент в Ренне, который полностью находился под управлением бретонского дворянства: этот высокий суд объе­динял двойственные привилегии шпаги, платья и сеньори­альных земель, не разделяя военное и судейское дворянство, что было в данной ситуации невозможно. Элита была также представлена штатами Бретани, другими словами, ассамбле­ей трех сословий (дворянство, духовенство, третье сословие): последние, как говорящие на кельтском языке, так и франко­фоны, регулярно собирались на заседания в городе Ренне. Штаты, как и в Лангедоке и Провансе, придавали провинции неоспоримую самобытность по сравнению с «выборными» регионами «внутренних» частей Франции, которые управля­лись в более авторитарном порядке; в Ренне в их рядах вы- кр исталлизовалось специфическое дворянское лобби; его на­звали «Бастион», и оно явилось во второй половине XVIII века подстрекателем, а затем пало первой жертвой предрево­люционных, и в конце концов, революционных событий в 1789 году. Ученик колдуна…

Аристократия региона, экономически динамичная, раз­богатела, была гибкой, мобильной, владела не только сереб­ром, но и культурой; в их руках были, по меньшей мере в го­родах, прекрасные библиотеки и роскошные особняки; они без комплексов занимались на редкость доходной колони­альной торговлей, их сыновья женились на наследницах ра­боторговцев из Нанта с богатым приданым; и вот эта группа, наделенная такими привилегиями, открыла «эпоху после Людовика XIV» мятежными выступлениями против вла­стей. Принимая во внимание высокое положение их зачин­щиков, эти выступления были более результативными, чем в 1675 году оказалась злосчастная и короткая крестьянская жакерия Красных колпаков. С декабря 1717 года на полу­острове обозначаются некоторые аристократические «вол­нения», которые со временем могли бы вылиться в автоно­мистские выступления, иначе говоря, выступления за неза­висимость (?). Они потерпели провал. Единственные, кто что-то потерял во время мятежа (против налогов), это не­сколько мелкопоместных дворян из аграрной Бретани во главе с Клеманом Кризогоном де Гер, маркизом де Понкал- лек. Их изолировали, затем арестовали, четверо из них были казнены по указу королевской палаты5, которую созвал в Нанте регент Филипп Орлеанский, обычно менее жестокий (1720). Дворянская фронда, но чисто юридическая и мир­ная, вновь началась с 1730 года: парламент в Ренне отказал­ся утверждать присланное из Парижа антиянсенистское за­конодательство. Штатам провинции, со своей стороны, не нравились новые налоги (подушная подать, налог на недви­жимость в размере двадцатой доли стоимости имущества). Элита в 1759 году предприняла «налоговые забастовки», по­лучившие поддержку «Бастиона» и парламента. Генераль­ный прокурор Ла Шалоте (которого, помимо этого, можно считать реакционером из-за его враждебного отношения к народному образованию) повел от имени провинции борьбу против герцога д’Эгийона, правителя Бретани. Ему удалось, после множества различных происшествий, вынудить этого важного господина покинуть свой пост. Д’Эгийон, став ми­нистром, начинает мстить с 1770 года, действуя в ущерб парламентским структурам6: но это первое понижение мест­ной верхушки было недолгим. Со смертью Людовика XV штаты со своей решительной посреднической комиссией7 добиваются широких полномочий по вопросам контроля за ростом налогов. Интенданта оставили в стороне. Казалось, что времена абсолютизма Людовика XIV и Бешамеля де Нуантеля давно миновали. Дворяне воспользовались этим, не без некоторого эгоизма, чтобы утвердить свои привиле­гии в налогообложении в ущерб разночинцам и буржуазии Ренна; она же начиная с 1780-х годов отходит от второго со­словия и принимает эстафету волнений.

Из крупных северных регионов, которые мы уже упомя­нули выше — Эльзас, Лотарингия, Фландрия, Бретань за­шла дальше всех за последние десятилетия перед револю­цией в своей воле и способности к протестам против цен­тральной власти. Этот «толчок» проходил в легальных условиях, не настолько отмеченных абсолютизмом и цен­трализмом со стороны монархии, как это утверждает Ток- виль. Чисто лингвистические требования (касающиеся бретонского языка) составляют лишь очень скромную долю в этих выступлениях, несмотря на волну кельтома- нии, захватившую начиная с 1720 года провинцию в облас­ти истории, грамматики, перевода, когда язык стал объек­том ностальгии и почитания. Авторы благочестивых книг в этом вопросе пошли проторенным путем, используя мест­ный язык в религиозном образовании так, как это указал отец Монуар в предыдущем столетии.

Обстановка французской революции оказалась в итоге менее благоприятной для бретонской национальной общ­ности, чем был прежний режим: она подрывала до сих пор бывший единым фронт местных уроженцев. Он уже дал первую трещину в 1770-1780 годы, когда между разночин­цами и аристократией возникли разногласия по вопросам налогов. Начиная с 1788-1789 годов эти конфликты при­обретают драматическую окраску: дворянство, так долго стоявшее во главе противостояния региональных сил цен­трализованному государству, которое оно считало стес­няющим условием, в конечном счете вытеснили и лишили этой роли — его «изгнали из рядов суверенного народа» буржуазная интеллигенция и адвокатская клика в Ренне и в других городах верхней Бретани.

Также проявился региональный парадокс. Было бы ре­зонно предположить, что шуанство, этот хрупкий цветок контрреволюционно настроенной черни, был призван уко­рениться в кельтской нижней Бретани, также сосредото­ченной вокруг некоторой архаической традиции, по мень­шей мере, языковой (естественно, слово «архаический» бе­рется в самом благородном его значении). Однако это прекрасное соответствие «не работает». Говорящих на кельтском языке крестьян западной Бретани сеньоры «об­дирали» гораздо более жестоко, чем на востоке. За исклю­чением Ваннетэ, в других районах они не считают себя обя­занными принимать массовое участие в шуанских опера­циях, объективно или субъективно для них связанных с сохранением старого режима, в том числе «феодального». Из-за их неучастия шуанская контрреволюция получила меньшее распространение в кельтской среде, которая толь­ко из-за этого обеднела и значительно уменьшилась. В этом было негативное или «минусовое» влияние на само­сознание жителей полуострова.

С другой стороны, революция подорвала силы аристо­кратии, костяка армориканского общества. Тем не менее, оно не было окончательно сломлено. Но относительное ос­лабление местной аристократии (ставшее неотвратимым, и одной из причин этого явилось упразднение парламента в Ренне) отныне привело к тому, что только католическая Церковь получила первую и центральную роль, практиче­ски монополию, в деле сохранения старинных идеологиче­ских и иерархических структур; эти структуры в прошлом характеризовали общественные отношения, строившиеся на почтении, уничтоженные намертво в период с 1789 по 1794 годы. Однако в таком положении Церковь желала ви­деть свое всеобщее превосходство над всеми кадрами, даже национальными. Из-за этого Церкви не удалось полностью принять, несмотря на добрую волю многих ректоров8, цели возрождения бретонсконго этноса, которые подрывала мо­дернизация своим существованием и своим безостановоч­ным продолжением. Добавим также, что именно католиче­ский священник, правда, достаточно неординарная лич­ность, аббат Грегу ар одним из первых высказал пожелание, чтобы контрреволюционные силы «говорили на языке нижней Бретани», и это было «ударом ниже пояса», непри­крытым, против кельтского языка региона. Со стороны аб­бата Грегуара, галликанца, то есть с французской направ­ленностью во всех смыслах слова, в том числе и в том, что касается языка, подобная позиция не была удивительной9.

В XIX веке можно было заметить, как это привело к процессу некоторой потери Бретанью своих отличитель­ных черт, но, к счастью, этот процесс так и не был завер­шен. На полуострове, как и в других французских регио­нах, можно было наблюдать экономический рост и рост численности населения, с тех пор как революционные по­трясения, а за ними и потрясения наполеоновской эпохи, остались позади. Но то, что было отличительным знаком «прибрежной10» Арморики, ее прошлые достижения в ко­лониальной торговле и торговле с далекими странами, не­сколько снизились. Грубое или постепенное уничтожение рабства на Антильских островах негативно сказалось на процветании Нанта, которое в XVIII веке было основано на малопривлекательном бизнесе торговцев человеческой плотью. Многие гавани в то время окончательно останови­ли свою деятельность. Но помимо этого на южном и западном берегах полуострова, в Лорьяне, Бресте и особен­но в Сен-Назере, новом быстро растущем городе, развива­ется достаточно интенсивно система больших портов. А также активное присутствие там военного флота (но спра­ведливости ради заметим, что речь идет о государственном флоте, поскольку он военный: как бы много бретонских моряков и офицеров там ни служили, они исполняли там свои обязанности в качестве инструментов той власти, чьи полномочия выходили за пределы региона). Тем не менее в других областях, одновременно неосязаемых, но крайне важных, утверждается неумолимое осознание существова­ния «вне Парижа»: Шатобриан, Ламеннэ и Ренан открыли широкой публике отличительные черты той земли, где они родились … и которую поспешили покинуть. Эрсар де Ла Вильмарке воскресил, иногда в достаточно импрессиони­стической манере, старинные кельтские эпические произ­ведения и речитативы, сохранившиеся до того времени в устной традиции в одном из департаментов на континенте.

Период с 1880-х годов до 1930-х ознаменовался макси­мальным ростом численности населения, в 1911 году на­считывалось примерно 100 человек на квадратный кило­метр. Это был скачок в увеличении численности населе­ния, естественно вызванный тем, что рождаемость оставалась высокой, но, однако, он несколько ослаблялся тем, что замуж выходили поздно, а также эмиграцией во французскую столицу или в Нью-Йорк. К сожалению, к этому добавился некоторый рост алкоголизма и особенно потери бретонцев на войне 1914 года, составившие 150 000 человек11. Как часто бывало с эпохи Средневековья, не­смотря на некоторые промежуточные периоды упадка, оке­ан играл свою роль: различные виды деятельности, связан­ные с морем (а конкретно, в частности, корабельные верфи на суше в Сен-Назер и консервные заводы, где готовили сардины, находившиеся под контролем нантского капита­ла), еще в 1919 году давали работу 65 000 морякам всех профессий. И на граните, в принципе бесплодном, захва­тившем панцирем эту территорию, развилось сельское хо­зяйство, бывшее в ряду самых развитых в республике!

В политических вопросах местные жители были больше склонны к умеренности, не считая нескольких «красных пятен» в избирательной географии региона. Но религиоз­ный консерватизм нисколько не мешал проявлениям некоторого новаторского духа, который, в зависимости от обстоятельств, касался технологий или прессы. В этом от­ношении Бретань была ничуть не хуже Фландрии. Аббат Мансель, соперничая с аристократией, дал толчок разви­тию сельскохозяйственного синдикализма. Аббат Феликс Трошю основал «Уэст Эклер» («Западная Молния»), кото­рая впоследствии, под именем «Уэст-Франс» («Запад Франции»), стала одной из крупнейших французских га­зет. До 1789 года бретонская элита занималась регионализ­мом, сама того не подозревая, как г-н Журден говорил про­зой. Этот регионализм оправился наконец от ран, которые нанесла ему долгая Французская революция (1789-1880), разрушавшая автономии в провинциях. В период с 1898 по 1914 годы в эфемерных, но показательных формах, рожда­ются союз, потом федерация бретонских регионалистов, колледж друидов и бардов, ассоциация «Брюйер блё» («Го­лубой вереск») и даже Бретонская национальная партия.

Поскольку в конце XIX или в начале XX века в этниче­ском и лингвистическом смысле существовало две или три Бретани — та, в которой говорили на галло и на француз­ском языке, на востоке; и та, где говорили по-бретонски (и по-французски), к западу от линии, соединяющей Ванн и Плуа (место, расположенное на полпути, по оси восток-за­пад, между Сен-Бриёк и Трегье); удобно использовать на­звания старинных епископатов, чтобы разграничить эти две области: то есть диоцезы Кимпер, Трегье, Ванн и Сен-Поль-де-Леон были бретонскими, а с другой стороны, епархии Ренн, Дол, Сен-Мало, Сен-Бриёк и Нант (послед­ний служил яблоком раздора) относились к области галло. Лингвистическое пространство собственно бретонского языка подразделяется, или подразделялось, на две диалект­ные зоны — КЛТ (семантическое пространство Корну- олл-Леон-Трегор) и Ваннетэ (область Ванн), расположен­ную в южных областях центральной части полуострова.

*

Обновление … и традиция: из этого родился (в противо­вес, конечно!) в эпоху модерна такой неоспоримо бретон­ский персонаж, по меньшей мере, сначала, как Бекассин. Официально ее следов практически не видно в современ­ной Бретани, даже если и осталась маленькая доля нежно­сти к ней хотя бы в самых огрубевших сердцах ирреденти­стов с полуострова. Однако стоит упомянуть здесь об этой героине, хотя бы в целях поношения, поскольку она во Франции представляется как один из самых негативных образов Бретани для многих.

В основе своей, в любом случае, в принципе, Бекассин — бретонка, говорящая по-бретонски, и даже гордится этим. Между Аркотом и Армором, внутренними областями Брета­ни и побережьем, она сделала свой выбор — героиня предпо­чла Аркот Армору. Изначально она была мелкой фермершей, и ее больше интересовали цены на свинину и картофель12, чем рыбные рынки в Конкарно или консервные заводы по производству сардин в окрестностях Нанта. Эта молодая ар- мориканка изначально говорила на кельтском языке. Но в начальной школе получила свои знания по французскому языку (этим они и ограничились), и обладая таким двойным багажом, она охотно проповедовала свою принадлежность к бретонцам, которая выражалась (?) во многих атрибутах: Бе­кассин носила чепец с кружевными воланами по бокам или без них и у нее был клетчатый платок, превращавшийся в до­рожный узелок, и этот облик довершался громадным крас­ным зонтиком, доставшимся ей в наследство от бабушки.

Бекассин не имела больших способностей к флирту, а fortiori к браку, и еще менее была способна на свободный союз (католицизм полуострова обязывает). Вместо этого она прекрасно приспособлена к семейной жизни и уходу за младенцами. Какой бы она ни была «кормилицей без моло­ка», поскольку решительно была обречена остаться девст­венницей, но родившейся в стране, где хорошая рождае­мость, ее переполняла нежность к малышам, и она питала самую нежную привязанность к своим двоюродным брать­ям и сестрам. В политическом плане ее нелестное мнение об арабах, коммунистах и профсоюзах говорит о том, что, о ужас, она принадлежала правым, не решаясь сказать, что к монархистам. Она была служанкой у одной маркизы, как и множество ее соотечественниц, попавших в изгнание в Па­риж, однако, по прошествии долгого времени стала летчи­цей, автомобилисткой, туристом в Америке и даже участ­ницей Сопротивления во время Второй мировой войны. Она проявляла, больше чем это можно было предполо­жить, свидетельств активных качеств бретонской «поро-

Тем более (лат.).

ды», или этноса. Из этого можно заключить, что она не была такой невежественной, достойной таких уничижи­тельных отзывов, какие о ней высказывали, и о ее родине тоже, и поэтому на территории между Ренном и Брестом, Сен-Бриёком и Лорьяном она до сих пор сохранила неко­торую популярность. Но ее слава, идущая из очага, скон­центрированного на кельтской традиции, даже будучи ка­рикатурной, так практически и не преодолела языковых границ французского языка. Бекассин не удалось приобре­сти мировой масштаб Астерикса или Тентена. Возможно, это произошло из-за слишком узких границ ее родной об­ласти, какими бы значительными ни были ее этнос, духов­ность, культура…

*

После Первой мировой войны, повлекшей за собой ог­ромное количество жертв, но не больше и не меньше, чем в других аграрных регионах Франции, не говоря уже о наших парижских и других высших учебных заведениях, в которых ряды слушателей также заметно поредели, так вот, после 1914-18 годов наступили «славные одиннадцать лет» (одиннадцать лет экономического процветания — 1919— 1929), в которые оживились и восстановились различные воинствующие организации, как профсоюзные, так и регио­нальные, имевшие часто религиозные и правые истоки. Эти воинствующие организации, в случае с регионалистской на­правленностью, были в той же мере активны и в других рай­онах национальной периферии. Бретань в этом отношении не была исключением. Возьмемся сначала, в любом случае, за синдикализм, крестьянский, в том, что касается этого ас­пекта жизни в Арморике. На самом деле, полуостров, в срав­нении с Францией целиком, — одна из избирательных тер­риторий корпоративных сельскохозяйственных движений. До 1914 года они находились в зачаточном состоянии, в пе­риод между двумя мировыми войнами они уже обладали достаточной силой, в последние полвека они выступали ак­тивными и воинствующими, вплоть до 2000 года …и далее. Главным лидером13 этих организаций в бретонском масшта­бе начиная с 1920-х годов выступает Эрве Бюд де Гебриан. Очень богатый землевладелец, этот герой — выходец из «лучшей части дворянства» Бретани. И его семья связана родственными узами с французской аристократией. Его

 

необыкновенно высокое происхождение ни в коем случае не обозначает, что между этим «сеньором» и крестьянами Фи- нистера существует непреодолимая социальная пропасть или что никакой диалог между ними невозможен. Как раз наоборот! В стране, остающейся католической и иногда поч­ти феодальной, связи, основанные на покровительстве, об­легчают контакты, кажущиеся на первый взгляд панибрат­скими, а на самом деле построенные на иерархии, между крупными дворянскими родами и крестьянами — главами семейств и хозяевами своих угодий. Инициатива этих кон­тактов часто исходит сверху. А принимают их и соглашают­ся снизу. Достаточно желать их и поставить на службу та­ким целям, как защита социального христианства, унаследо­ванного за пределами Бретани от Лакордера и отчасти Монталамбера, через Сийон и Марка Санниера. Тот факт, что Гебриан говорил по-бретонски, представлял собой до­полнительное значительное преимущество. Это не значило, что «кельтская принадлежность» богатого землевладельца дошла бы до того, чтобы он отдал свою дочь в жены молодо­му крестьянину. Некоторые социальные ограничения все же оставались на месте. Гебриан был «святым» в миру, могуще­ственной и щедрой личностью, но, однако, он был далек от образца для витража: в его языке, при удобном случае, хва­тало резкости. Он выступал великодушным и достаточно щедрым покровителем своих профсоюзов и занимался сель­ским хозяйством при помощи денег, а не делал деньги на сельском хозяйстве. Он был талантливым организатором и активным борцом — поскольку перед нами именно актив­ный борец — и ему без особых усилий удалось примирить в себе исконный консерватизм крупного землевладельца дво­рянского происхождения и требования, которые выдвигало развитие крестьянского населения, за стимулирование кото­рого он взялся. Он сразу же решил, что продвижение кре­стьянства должно осуществляться на провинциальном (в лучшем смысле этого слова) и национальном масштабе, и он отдал предпочтение некоторого рода синтезу. Отказавшись от всякого экстремизма, поскольку этот благородный лидер аграрных сил, изначально говоривший на бретонском языке, ни в коем случае не был бретонским националистом и даже не принадлежал армориканским автономистам. Ему свойст­венны корпоративный регионализм (не политический) и патриотизм по отношению к Франции.

 

Очень интересным для понимания аграрной борьбы (в Бретани) с 1920-1930-х годов становится рассмотрение противостояния Гебриана и Манселя. Аббат Мансель, также «родом с полуострова», тоже к 1920-м годам собирает в Фе­дерации западных крестьянских профсоюзов «земледель- цев-хлеборобов» своей родной Бретани, другими словами, владельцев обрабатываемых угодий, собственно исконно бретонских крестьян: таким образом, священник отказыва­ется от «классового сотрудничества» между арендодателями (собственниками земли, часто «голубых кровей») и нанима­телями (фермерами). И напротив, именно за такую коопера­цию ратует, в частности, в Финистере, Эрве Бюд де Гебриан. В начале аббат Мансель одержал несколько побед. Его «Фе­дерации» удалось даже взять верх на некоторое время над организацией «Герцогов», как называли аристократов-агра- риев из Финистера, сторонников Гебриана. Но аббат, поль­зуясь поддержкой своих сторонников и христианских демо­кратов, имел в числе своих противников «Аксьон франсез» и высшее духовенство: «Не доверяйте этим крестьянским лигам (аббата Манселя), — коротко заявил в то время пре­подобный Шаро, кардинал-епископ Ренна, превосходящий по иерархии аббата. — Раз они не могут ужалить ваши профсоюзы (крестьянские), они стремятся оплестись вокруг них змеиными извивами. Единственное, что поддерживает Церковь, — это доктрина Иисуса Христа которая рекоменду­ет союз между классами14». На самом деле перед лицом Геб­риана Мансель не имел достаточного веса. Возможно, это результат первой волны антиклерикальной политики? За­мок, как это ни необычно, стал преобладать над домом свя­щенника. Это из-за того, что служба «Ландерно», основанная незадолго до четырнадцатого года вдохновляемая Гебрианом (это департаментская служба Финистера по сельскохозяйст­венным кооперативным движениям и профсоюзам), работает с рационализмом, присущим крупному экономическому орга­низму: она продает сортовые семена и зерно, сельскохозяйст­венную технику производителям, покупает оптом и перепро­дает в розницу удобрения … Эстафету «Ландерно» приняли, уже вне рамок местного дворянства активисты молодежного аграрно-христианского движения, исконные крестьяне, такие как Марсель Леон и Алексис Гурвеннек: с 1950-х годов в их руках сосредоточилась власть в службе Ландерно. Они были то организаторами жестких манифестаций, то «королями ар-

тишоков», и, сумев управлять путями сбыта своих основных продуктов, начиная со времени правления Помпиду, они удачно сумели вновь выплачивать крестьянам-производите- лям часть чистой прибыли, до того времени уходившую в руки торговых посредников.

*

Можно ли говорить о бретонских крестьянах наших дней и даже предыдущих эпох (первая служба «Ландерно» была в эпоху модерна), упоминая лишь об их синдикализме, на­сколько бы он ни был горячим? В общем, речь идет только о «надстроечной структуре» со всеми свойственными таким структурам достоинствами и недостатками. Для любителей нижеследующих структур монография нисколько не поте­ряла своей привлекательности, а деревня — своего блеска. Плозеве Эдгара Морена и Андре Бюргьера, в бухте Одьерн и по всей Бретани, где носили бигудены’, остается с этой точки зрения вынужденным пунктом высадки, которому следует бросить якорь в исконной Бретани, как аграрной, так и постаграрной. Плозеве — это прежде всего демогра­фия: около 1800-1820 годов в этой местности «возрастная пирамида» была небольшой на вершине и просторной у ос­нования: было огромное количество молодежи и малое чис­ло стариков. Спустя полтора века эти пропорции измени­лись с точностью до наоборот. Конечно, сыграли свою роль военные потери Первой мировой войны. Но последовавшие за всемирной катастрофой десятилетия также не принесли улучшения: эмиграция, падение рождаемости, старение на­селения. В 1975 году Плозеве был городом стариков.

Однако в XIX веке демографический взрыв доброго ста­рого времени привел к делению территории по фламандско­му, если не китайскому, образцу. Поля делились между людьми до предела. И на этих кусочках земли, небольших по протяженности, влачили свое существование местные фермеры, называемые «доманъе» (владельцы наделов). И не всегда их жизнь была праздником. Сыновья иногда оказы­вались беднее отцов, из-за все того же деления земельного угодья при получении наследства, что лишь отчасти ком­пенсировалось благодаря росту, медленно идущему в тече­ние веков, доходности сельского хозяйства.

Чепцы, которые носили женщины (прим. пер.).

В XX веке ситуация кардинально меняется. Население становится более плотным, а деятельность — более разнооб­разной. Собирают морские водоросли, ловят лангуст, произ­водят бруски соды. В мастерских, в топках, в садах и на за­водах начинают производить кружево, выращивать зеленый горошек, готовить макрель в белом вине. Развитие системы бакалейных лавок с баром и продажей газет (которой позже составило конкуренцию телевидение) символизировали их обогащение или хотя бы снижение уровня общей бедности. Происходило всеобщее приобщение к культуре, а в некото­рых случаях и к алкоголю: «Уэст-Франс» и кофе с алкого­лем захватывают местность. Во всем этом проявляется по­вышение уровня жизни. Даже в неимущих семьях наблюда­ются постепенные изменения к лучшему. Они касались той бедности, как ее понимали раньше. Например, находившие­ся на самом низу социальной лестницы Плозеве три неже­натых брата в 1930-е годы имели в своем жилище пол из ут­рамбованной земли и спали на кроватях с соломенными матрасами. Однако эти братья в 1935 году купили себе вело­сипед, в 1947 году — картофелекопалку, в 1950 году — газо­вую плитку. Смехотворные «новшества», подумаете вы… но в 1950-е, а особенно в 1960-е годы современный комфорт (вода из раковины, бытовая техника) осуществляет свое триумфальное восхождение в городах, а затем в деревнях, где любят модернизацию… стратегия выживания несколько стирается перед стратегией комфорта15

Плозеве — это также конфликт между красными и белы­ми. Если говорить о земледельцах, то мы имеем в наличии антагонизм или, по меньшей мере, контраст между красны­ми, мелкими и старыми с одной стороны и белыми, крупны­ми и молодыми с другой: обновление сельского хозяйства на местах проводилось, на самом деле, молодыми земледельца­ми, католиками и прежде принадлежавшими к правым си­лам, и именно они управляли наиболее крупными земель­ными наделами, в то время как мелкие земледельцы «из ле­вых» долгое время оставались в состоянии технической отсталости, которая, ко всему прочему, прикрывалась пре­красными секретами ремесла и традиционной ловкостью. В общем и целом, со времен Французской революции Плозеве был островком красных республиканцев в Бретани, долгое время остававшейся «белой» и роялистской. Откуда идет эта тяга к «красным»? Что это, ошибка Церкви? Именно об этом и заявляли. Утверждали, что при старом режиме она обирала жителей Плозеве до нитки, налагая на них непо­сильную десятину. Возможно, отсюда и пошло сто лет спус­тя народное недовольство? Стоит, однако, напомнить, что в Англии десятина сохранилась до XX века, но в этой стране не наблюдается ничего похожего, или совсем немного… И к тому же до 1789 года Плозеве был независимым и населен­ным преступниками. Город не подчинялся никакому сеньо­ру. Не было местной сеньории! Местное население, таким образом, давным-давно (?) уже вступало в конфликты с ду­ховенством, которое в своих ответных действиях в период с 1814 по 1914 годы показало себя невероятно неуклюжим. Время от времени епископ лишал жителей Плозеве, этих «безбожников», местного священника, таинств и даже рож­дественской мессы. Этим он думал их «обуздать»… Естест­венно, все это производило эффект бумеранга. Но, вероятно, убедительным объяснением, столь дорогим для Андре Бур- гьера, послужит то, что династия именитых граждан «крас­ной» направленности, Ле Бай, учредила в городе светскую школу, дающую образование от начального до высшего. Примерно до 1920 годов они сделали свое дело в пользу ле­вых сил. Одновременно они стали собственниками значи­тельных земельных угодий. Они оторвали жителей Плозеве от того, что у них еще оставалось от «обскурантизма».

Что касается крестьян, то они на некоторое время про­будились от сна, благодаря смелой инициативе, также профсоюзной, исходившей от борцов Христианской сель­скохозяйственной молодежи. Но борцы устали, и крестья­не исчезли, за исключением самых богатых и крупных про­изводителей. Такое «исчезновение» отсылает нас от аграр­ной истории (Арморики) к общей истории (Бретани). Понемногу образование направляет умы Плозеве в сторо­ну парижского чиновничества. Раньше коммуна произво­дила зеленый горошек, теперь она начинает выпускать пре­подавателей лицеев. Бывшие плантации клубники застраи­ваются загородными домами и особняками в деревенском стиле. Это «мир загородных домов», как сказал Эдгар Мо­рен, Гарж-ле-Гонесс на океанском побережье. На этом бе­регу с глубокими заливами бетон вытеснил хлорофилл. В подтексте этих глубоких продуктивных изменений продол­жает негласно существовать конфликт между «красными» и «белыми» — их борьба приняла более мягкие формы, но все равно оставалась на месте. Она окрашивала жизнь в Плозеве в свои осенние оттенки.

*

Продолжала существовать языковая проблема, даже эт­ническая, а для некоторых и национальная. Поскольку ком­муне Плозеве немало досталось от светского образования и масс-медиа. Это была шоковая терапия: коммуна безболез­ненно, но не без ущерба для себя, рассталась с использова­нием бретонского языка, который искореняли учителя на­чальной школы (сами бретонцы), а с течением времени и телевидение16. Вот что нас привело, на самом деле, к тому, чтобы отступить от сельской истории в сторону общей исто­рии провинции, поскольку она претерпела значительные потрясения в ходе трагического XX века из-за проблем, свя­занных с языком и региональным самосознанием, как кельт­ским, так и общим для всего полуострова. Начиная с 1920-х годов, на заре «славного одиннадцатилетия» факел нацио­нальной традиции, возможно, искусственно созданный от начала до конца (это было знаменитое «изобретение тради­ции»), перешел из рук аристократов-петиционеров, таких как маркиз д’Эстурбейон, в руки румяных простолюдинов вроде Дебове и Мордреля: они создали в 1927 году Бретон­скую автономистскую партию. Очевидной была хронологи­ческая связь с первым выступлением аббата Гантуа около Дюнкерка. Отметим, что в этот период с конца 1920-х годов основатели этой новой армориканской партии в некотором роде двигались против течения, и никто не ставил им это в упрек: поскольку начиная с 1928 года бретонская католиче­ская Церковь, по просьбам родителей, уже постепенно рас­ширяла преподавание катехизиса на французском языке. Этот процесс окончательно завершился тем, что Церковь отказалась от использования бретонского языка для своих нужд в 1950-е годы, то есть тогда, когда все дети, получив­шие свое религиозное образование на французском языке, достигли взрослого состояния17.

Как и во Фландрии, как и в Эльзасе, возвышение, а за­тем и апогей нацизма воздвигли перед ослепленными наро­дами жестокую обольстительную приманку, ловушку для простаков, и многие бойцы оказались ее жертвами, сообщ­никами и убийцами, получившими навсегда клеймо на теле и душах. Не будем углубляться в этом кратком обзоре в сложную расстановку сил и в биографические подробно­сти. Ян Фуэре, затем Дебове, Мордрель, еще несколько че­ловек в течение двенадцати лет, с 1932 по 1944 годы, стара­лись оживить то, что некоторые определяли как «движе- ние-подъем-освобождение» (EMSAV) бретонских наро­дов, которые в большинстве своем ничего об этом не знали. Говоря о той деятельности, порой бестолковой, которую в то время развернули эти люди, ограничимся тем, что при­ведем суровое суждение, возможно, слишком резкое, одно­го историка, знакомого с архивными материалами, и кото­рого никто серьезно не упрекал на этот счет:

Нужно продолжать утверждать, как это делают с 1944 года некоторые представители прессы, что движение на по­луострове (если рассматривать часть его воинствующего авангарда) направило свои надежды в сторону Европы, пе­рекроенной немцами, несмотря на то, что народные массы выражали по отношению к нему самое резкое неприятие. Антинацистская позиция подавляющего большинства бре­тонцев слишком известна, чтобы на этом настаивать; это еще больше подчеркивает нелепость той политики, кото­рой следовало EMSAV18.

Мы позволили себе несколько смягчить не подлежа­щую обжалованию формулировку, из уважения к заблуж­давшимся борцам, которую предложил в своем тексте и в свое время Мишель Дени.

На практике «националистическое армориканское» дви­жение начиная с 1930-х годов в своей деятельности сочетало терроризм «в гомеопатических дозах» и на детском уровне (разрушение с помощью бомб профранцузских памятников, в частности, относившихся к герцогине Анне) с пропаган­дой, охотно воспринимающей темы, занесенные расистски­ми, фашистскими и национал-социалистическими течения­ми. Более разумный пример Ирландии оставался для них основным источником вдохновения. В период с 1940 по 1944 годы немецкие оккупанты то поддерживали, то смеща­ли некоторых бретонских активистов, которые время от вре­мени предлагали им свои услуги в иллюзорной надежде до­биться своих собственных целей. Чистка 1944 года, в част­ности в ее одиозной форме массовых казней, сильно ударила, хоть и рикошетом, по высшим и низшим деятелям EMSAV, сплошь и рядом расстреливаемых как коллабора­ционисты или как «бретонские националисты».

Что касается деталей… которые, несомненно, крайне важны, историки Бретани (и других областей) в своих не­давних публикациях дают более подробное освещение этого периода, который как в регионе, так и вообще, был мрачным временем. Их вклад в изучение вопроса открывает менее од­нозначный подход, чем точка зрения профессора Мишеля Дени, остающаяся уместной, но поданная без прикрас. В связи с этим упомянем вместе с Ивом Жезекелем, препода­вателем в лицее Ланньон, личность Яна Фуэре, супрефекта Морле в 1940 году: он почти не верил в независимость бре­тонского государства, но в крайне популярных изданиях, где он сотрудничал («Бретань», 1941 год, затем «Депеша Бреста», контроль над которой он взял в свои руки в 1942 году), он вовсю размахивал знаменем сепаратизма, возмож­но, просто для того, чтобы «поиграть на нервах» у прави­тельства Виши19. Гораздо более заметной фигурой был Оли­вье Мордрель, который вместе с Дебове был одним из осно­вателей Бретонской национальной партии. В 1940 году он написал поразительное стихотворение в честь шести немец­ких безымянных солдат, погибших в день июньского солн­цестояния за освобождение Бретани (!).

После них мы подняли голову

После них упали наши цепи.

Виши, да и сами немцы тоже, считали, «однако», Морд- реля чересчур неспокойным, вплоть до того, что ему было предписано жить на востоке Франции, даже в Германии. В 1946 году он был заочно приговорен к смерти, но в 1971 году его дело было прекращено за сроком давности. Более значительной фигурой, хотя и менее известной, был Селе- стен Лене: химик, исполнитель террористических актов в 1932 году, он во время немецкой оккупации, в частности, с 1943 года, искал полного сотрудничества с немцами, вклю­чая сотрудничество в военной области, естественно, огра­ниченное. В конечном итоге он бежал в Германию, затем в Ирландию20. В тени Селестена Лене, также стоит упомя­нуть о такой на протяжении долгого периода представляв­шей интерес, но также попавшей под власть несчастного заблуждения личности, как Франсуа Дебове. Он был дос­таточно иллюзорным председателем одного из бретонских национальных советов и еще в 1943 году говорил о своей «кельто-германской вере в победу немцев». Преждевре­менная смерть (в марте 1944 года) спасла его от ужасов чистки, и были бы они заслуженными в его случае, прини­мая во внимание его небольшую долю участия в политиче­ской деятельности в те роковые годы?

Эти люди, такие разные, развивались вокруг, даже на периферии, «Бретонской национальной партии»: на самом деле эта партия много раз умеряла свои претензии под ру­ководством Раймона Делапорта, борца прежде всего като­лической направленности и поэтому враждебно настроен­ного по отношению к экстремистским или неоязыческим тезисам какого-нибудь Мордреля. Старое разделение в ста­не «ультраправых», которое в наши дни снова проявляется, но уже в других обстоятельствах. Убийство (абсолютно не­оправданное) в декабре 1943 года приходского священни­ка, или кюре, Перро, который в 1905 году явился основате­лем «Bleung-Brug» («Цветок вереска»), послужило предло­гом для создания гораздо более опасной «Belen Perrot» («Формирование Перро»), ожесточенно выступавшей про­тив партизан начиная с марта 1944 года21.

*

Стоит, конечно, частично опровергнуть суждения о вы­шеупомянутых организациях: мы говорили уже о «Бретон­ской национальной партии», о которой, или о том, во что она превратилась во время немецкой оккупации, Ламбер и Ле Марек22 в очень спорной, но иногда полезной своей рабо­те используют формулировки, время от времени, по мень­шей мере, странные; говоря о не удавшемся, даже провалив­шемся, провозглашении Бретонской республики в июле 1940 года, они пишут, и глазом не моргнув, что «упущенная раз возможность больше не представилась» (sic), и еще «по­сле Монтуара (октябрь 1940 года) Гитлер разыграл фран­цузскую, но уже не бретонскую карту», и опять, «после раз­рушенных надежд 1940 года, они вновь засияли в 1942 году (!)». Вслед за Бретонской национальной партией отметим также «Багаду Штурм» (боевые группы БНП), один из ли­деров которых, Ян Гуле, талантливый скульптор, впоследст­вии был заочно приговорен к смерти после войны и закон­чил свою карьеру в Ирландии; также Бретонское нацио­нальное рабочее движение, преждевременное «отклонение» от БНП: оно проявило себя в 1941 году; один из его лиде­ров, Теофиль Жёссе, впоследствии, в июле 1944 года, при­соединился к силам милиции и был заключен в тюрьму после оккупации, где пробыл до начала 1950-х годов; суще- ствоваа также «Брезона», мертворожденная организация, которая объявляла себя бретонским ответвлением нацио­нал-социалистической партии южной Арморики и департа­мента Атлантическая Луара; и еще несколько…

*

В итоге именно начиная с этого жестокого периода, главным образом, берут свое начало попытки, пока еще очень скромные, введения факультативного преподавания бретонского языка (арестованный в 1941 году Каркопино), а также «восстановление» кафедры (университетской) ис­тории Бретани в Ренне, на законных основаниях доверен­ной Б. Поке из О-Жюссе. Также стоит сказать в дополне­ние к этому об очень важном вкладе бретонок и бретонцев, или по рождению не бретонцев, в дело французского Со­противления (только в Морбиане движение Сопротивле­ния потеряло 2 200 человек летом 1944 года, когда амери­канская армия и бойцы французского Сопротивления, по-братски объединившись, вместе освобождали полуост­ров (Ботерф, стр. 510-511); в 1940-1942 годы некий «Ила- рион», будущий адмирал Филиппон, от самого Бреста вы­слеживал немецкие военные корабли, тем самым подвергая себя смертельному риску23). Но, к сожалению, это не отно­сится к сюжету этой работы, узко региональной, даже огра­ничивающейся рамками региона, даже притом что этот вклад в дело Сопротивления, на самом деле, уравновеши­вает в достаточной мере те противоположные тенденции, о которых мы говорили выше. Что касается масштабов чист­ки, то, если верить Олье Мордрелю (но стоит ли полагать­ся на приведенные им цифры?), в результате ее погибло около сорока человек (?) в рядах бретонского автономист­ского и националистического движения, и из них пример­но четверть получили законный смертный приговор, а ос­тальные были расстреляны без суда и следствия (?).

Естественно, все это оставило в Бретани болезненный след… и даже докатилось до Ирландии, где по преимущест­ву искали убежища выжившие из злосчастной EMSAV, встречавшие по отношению к себе наихудшее обращение, какое только могло быть. Они сами этого добивались, мож­но сказать24… Возможно… Однако раны не зажили, и шрамы все еще оставались видны… Каких дел в конечном итоге натворили бретонские националисты, на четыре года из­бравшие своей эмблемой свастику. Но и те, кто проводил чистку, были немногим лучше: многие из тех, кого казнили или кто бежал в Ирландию, были во многих отношениях одаренными людьми и могли бы, в другой ситуации, после коротких и неминуемых бесплодных блужданий, сделать хорошую карьеру или, по меньшей мере, совершить полез­ные дела для своей провинции. История распорядилась ина­че…, и историография последующего периода сама (будь то научная точка зрения или так называемая спонтанная, просто исходящая от известных образованных людей) остается не­однозначной в своих мнениях: в наше время один из крупных руководителей французского телеканала, сам бретонского происхождения, считает армориканских националистов соро­ковых годов с конкретной прогерманской направленностью всего лишь «заблуждавшимися бой-скаутами». Напротив, Паскаль Ори, известный историк коллаборационистского движения25, относит свое недвусмысленное суждение к Рай- мону Делапорту, считающемуся более умеренным, но став­шему лидером бретонского движения в последние года пра­вительства Виши: Паскаль Ори считает, что «нет никакого сомнения в коллаборационистских устремлениях Делапор- та, и еще более ясно они проявляются в период серьезных порывов Мордреля, и, несомненно, в наилучшем согласии с властями оккупантов». И еще Паскаль Ори, безжалостный, но всегда хорошо информированный, продолжает рассказы­вать, что в 1924 году на полуострове некоторые носили кельтские кресты, похожие на свастику (на самом деле, это была древняя кельтская эмблема, и те, кто ее носили в Бре­тани, нисколько не воспринимали себя в качестве нацис­тов). И Ори делает вывод, продолжая в том же духе и упо­миная еще и о «легионе Перро26», который в глазах оккупан­тов был не чем иным, как «очень второстепенным бретонским боевым отрядом СС», в чьи задачи входила «очистка» Бретани от партизан «рука об руку с милицией, парашютистами СС и другими германо-бретонскими груп­пами с неприглядной репутацией»: группой Виссо де Кётло- гон или Коммандо Ландерно (апрель 1944 года). «Дело в том, что эти вспомогательные войска, чьи бойцы набирались на местах, сражались под бретонским знаменем …XV века, и иногда их бойцы вербовались из числа бывших учеников духовного училища Плёрмеля». Но этот факт, или эти два факта, нисколько в глазах такого беспощадного обвинителя, каким был Паскаль Ори, не являются смягчающим обстоятельством27. Можно ли и следует ли его за это считать полностью неправым? Скажем так, что, в любом случае, эти неприятности еще не закончились и что злосчастные исто­рии о сотрудничестве между оккупантами и националиста­ми с полуострова еще оставляют после себя волнение и вновь всплывают на поверхность — даже после стольких лет. По информации, полученной из газеты «Еврейская три­буна» (номер за май-июнь 2000 года), Генеральный совет Финистера, после своего недавнего заседания, направил просьбу к «Диван», законной и очень уважаемой организа­ции, обучающей тысячи людей бретонскому языку. Гене­ральный совет высказал пожелание, чтобы «Диван» пере­именовал одно из своих учебных заведений, находящееся на окраине Бреста, — колледж Ропарз-Эмон: это имя прекрас­ного писателя, но о его «сотрудничестве с нацистским режи­мом» (я цитирую «Трибуну») со всей очевидностью говори­ли в университетских кругах, вплоть до того, что об этом не­давно упоминали в прессе. Решение о выдвижении такой просьбы, было, вероятнее всего, единодушным; оно созрело еще до весны 2000 года, но эта острая проблема вновь вы­плыла на поверхность после террористического акта, по­влекшего за собой человеческие жертвы (против ресторана Макдоналдс в Кевере28), который приписали сторонникам движения за независимость. В исследованиях, которые про­вел историк Ронан Кальвез, автор диссертации об Эмоне, показано, что он получал жалование за службу германской пропаганде начиная с 1941 года. Возможно, гораздо более интересными, чем эти действия Совета Финистера ad hominem и post mortem», что-то вроде извлечения старых трупов из земли, могут послужить размышления, также за­поздалые, бывших борцов, таким образом морально уничто­женных начиная с 1944-1945 годов.

Я подразумеваю, в частности, прекрасную работу, кото­рую опубликовал Пьер Ригуло и где речь идет о «второй жизни» Олье Мордреля после его окончательного падения в 1944-1945 годы, во время освобождения территории Бре­тани. Сначала это было его неминуемое бегство в восточ-

Применительно к человеку (лат.).

Посмертно (лат.).

ном направлении. В августе 1944 года (Ренн был освобож­ден 4 августа) Мордрель находился на прирейнской терри­тории, где его семья присутствовала на параде «гит- лер-югенд». Он переехал в Баден, затем в окрестности Сиг- марингена, здесь он снова наладил контакты с крошечной частью уже не бретонцев, а французов, которые были кол­лаборационистами, сторонниками Виши и тоже оказались в изгнании. Это бегство в Германию повторилось второй раз, поскольку в 1939-1940 годы этот бретонский борец уже жил по другую сторону Рейна во время тогдашней странной войны29. Во время нового пребывания в Германии в 1945 году, когда он «прославил» своим присутствием Сигмаринген, Мордрель даже подписал протокол соглаше­ния, достаточно смехотворный, с Жаком Дорио на берегах озера Констанс, а впоследствии он был в числе присутство­вавших вскоре после этого на похоронах этого самого До­рио, погибшего насильственной смертью. В апреле 1945 года Мордрель был в Италии, сначала он обосновался в Тироле в южных Альпах, затем в Милане и Риме. После этого он оказался в Аргентине (июнь 1948 года). Одному из сыновей Мордреля крайне не нравилось то, что они обосновались в Южной Америке; он хотел остановить отца и при этом чтил память деда (отца Олье), который был не кем иным, как французским генералом Жильбером Морд- релем, гордым и старым французским военачальником, чьи потомки оказались непредвиденно … настроенными против Франции. Олье Мордрель, со своей стороны, предпочел бы жить в Ирландии, но там уже находился его главный со­перник Селестен Лене. В ирландском болоте не хватало места для этих двух крокодилов одновременно. В 1971 году французское правосудие помиловало Мордреля, и он вер­нулся в Арморику, где его более или менее хорошо приня­ли. Чтобы обеспечить себе средства к существованию, наш герой стал торговать блинами. Бретонцы, оставаясь авто­номистами, однако, смотрели на него свысока из-за его не­приглядного прошлого. Чтобы восстановить свою актив­ную жизнь, Мордрелю пришлось сблизиться с GRECE, Клубом французских интеллектуалов ультраправой на­правленности, конечно, более общефранцузским, чем кель­тоцентрическим. Второй сын Мордреля отныне видит в старом Олье, претерпевшем столько несчастий, человека, ставшего здравомыслящим и умеренным; Олье воспринял в качестве своего девиза высказывание бывшего бойца LVF, которого в «Горе и жалости» спрашивают, как вести себя после Второй мировой войны: «Я посоветую осторож­ность…». Осмелимся сказать: семья Мордрель не стала в некотором роде персонажами из романа, будь то даже де­шевый черный роман, или фильма категории «В»; они тре­буют некоторой литературной обработки30, смягченной со­чувствием, прежде всего, и это будет лучше, чем безжалост­ный приговор или неизбежные проклятия в их адрес.

*

Как бы то ни было, но все эти сведения счетов, из кото­рых далеко не все проходили на литературном уровне, по­родили у бывших участников военных событий целую се­рию болезненных воспоминаний. При IV и V Республике силы борцов за «бретонское дело» пополнялись долгое время только за счет СБЫВ31, организации, которая боль­ше всего интересовалась производительностью региона: это формирование оказывало сильное влияние на эконо­мическую экспансию в Бретани и в других регионах в тече­ние четверти века до де Голля, во времена де Голля и Пом- пиду. «Обжегшийся на молоке дует на воду»: СБЫВ запре­тил себе любые выпады в пользу независимости Бретани, какими бы мало обозначенными они ни были. Однако, зая­вили о себе другие организации, включавшие в себя мень­шинство, как, например, БДС (Бретонский демократиче­ский союз): он пошел легальным путем для утверждения автономистских позиций. FLB, шумная группка, — не бо­лее чем бледная, но производящая вокруг себя много шума, подделка под ИРА в Северной Ирландии — еще один бас­тион кельтской ностальгии. Дух шестьдесят восьмого года моментально пробудил на несколько пятилетий активные тенденции. К тому времени уже завершился тот переход, который привел бретонское движение от правого клери­кального и монархического в стан левых, и даже ультрале­вых, где оно находится в наши дни. Этот переход привлека­ет здесь и там горстку тех, кто поддерживает местный на­ционализм в сочетании с крайним радикализмом. В массе своей бретонцы, напротив, долгое время голосовали за «правых», несмотря на то, что значительные «сектора» со­циалистов выделились, в частности, с 1981 года, в Ренне, Бресте и других местах. В культурном отношении32 «бре­тонское дело» остается актуальным, в частности, благодаря замечательной исторической школе, которую украшают имена Жана Мейера, Алена Круа, Франсуа Лебрена.

И что сказать о 2000 годе, вездесущем, как всегда…: БДС, представители автономистов, которые не признают терроризм, насчитывают 400 «настоящих» бойцов, и им удается «взять» примерно 4% голосов; БДС также поддер­живает контакты с Коммунистической партией и Социали­стической партией во время предвыборных периодов. По­сле официального коммюнике Матиньона (20 июля 2000 года) о будущем Корсики — этого текста, о котором можно было в то время спросить, видя его последствия в перифе­рийных регионах на континенте, все ли в нем правильно, — все тот же БДС через своего официального представителя33 заявил, что статус Жоспена «явился прекрасным стимулом для Бретани», уточнив даже, что «уже свершившимся фак­том является то, что вопрос о статусе внутренней автоно­мии для полуострова будет основной политической став­кой» на региональных выборах 2004 года; БДС удержался от того, чтобы представить план, нацеленный на то, чтобы в наилучших деталях Бретань смогла «достичь автономии власти, которой требуют ее культурная сущность и ее гео­графическое положение». Однако, БДС затронул очень серьезную проблему упадка родного языка, и это несмотря на создание школ с бретонским языком («Диван») на раз­личных уровнях образования, начиная с начальной шко­лы, — в 1997 году в западной Бретани едва ли 1% жителей в возрасте от 15 до 19 лет заявили о том, что могут хотя бы изъясняться по-бретонски34.

Говоря о нынешних организациях гораздо более экстре­мистского толка, какими бы малочисленными они не были, скажем только, что «Энганн», организация, которая время от времени подкладывает бомбы, состоит из примерно пя­тидесяти террористов, разделенных на приблизительно двенадцать отрядов, количество боевиков в которых колеб­лется от трех до пяти человек в каждом (?).

Региональные политики35 из крупных национальных партий, наконец, которые, со своей стороны, не являются ни автономистами, ни националистами (Жан-Ив Ле Дри- ан, Ивон Бурж), требуют прежде всего децентрализации для культурной деятельности, обустройства территории и транспорта. Настал ли момент напомнить, ведь некоторые имеют тенденцию об этом «забывать», что хозяйственные ведомства департаментов внесли огромный вклад в то, что­бы развить в Бретани великолепную систему дорог и шоссе (не будем даже говорить о скоростных поездах), такую сеть, что ей бы охотно позавидовала моя родная Норман­дия, полностью чистая как от бомб, так и от терроризма, и которая даже не требует нового объединения старой про­винции, которая сейчас как никогда разбита на два регио­на, Нижнюю и Верхнюю Нормандию, со столицами в Кане и Руане… Это значит, что в нашей Бретани к концу 2000 года обозначились также признаки пацифизма, или, точ­нее, некоторого успокоения: 28 ноября нынешнего года по­ступила информация, что БРА (Бретонская революцион­ная армия, действующая иногда достаточно жестокими ме­тодами…) вернула некоторую часть от восьми тонн ранее украденной взрывчатки, а остальную часть она до того пе­реуступила своим баскским «товарищам»…