Яндекс.Метрика

Бретань

 

Самостоятельная история Бретани1 началась в период между 460 и 570 годами нашей эры. Именно на это время пришелся процесс миграции островных бретонцев, проис­ходивших из Уэльса, а также некоторых из Корнуолла и Девона, на Армориканский полуостров. Что касается дольменов, менгиров, аллеи менгиров с Карнаке, этих па­мятников эпохи неолита, они могут вызвать некоторую мечтательность у прогуливающихся туристов; на самом деле, в них нет ничего специфически бретонского — про­сто полуостров следовал той же судьбе, что и Галлия: здесь, как и в других местах, история делилась на до- кельтскую, затем кельтскую, наконец, галло-романскую; недавняя выставка (в 2000 году) в Ренне2, посвященная древнему городу Кондат, на месте которого возник совре­менный Ренн, пролила достаточно света на этот вопрос. Кондат, древнее укрепленное поселение галлов, управля­лось в тот период, во II веке нашей эры, дуумвирами, пра­вителями из местной аристократии, местного происхожде­ния, но более или менее романизированной, аристократии декурионов и сенаторов (название могло меняться). В бу­дущей столице региона прижились римские боги под име­нами Меркурий Атепомарус или Марс Мулло, смешав­шись с богами древнего кельтского пантеона; они могли принимать двойные имена, одно римское, другое галль­ское, одно из тех, которые были обессмерчены — высече­ны на гранитных постаментах, извлеченных недавно из-под земли нашими археологами. Одно из самых пре­красных произведений прикладного искусства, оставшее­ся нам в наследство от латинского периода в Арморике, — это патера* из целого куска золота, датированная концом III века, украшенная монетами, была извлечена из земли в 1774 году; впоследствии она была помещена в Кабинет медалей в Национальной библиотеке; в центре на ней — изображение Вакха в обществе Геркулеса.

Эта патера, выполненная по канонам классической или постклассической античности, была сделана в то время, когда набеги германцев (260-277) служили источ­ником всяческих кризисов и страхов, и поэтому богатые люди были вынуждены прятать в земле свои сокровища, среди которых фигурирует и знаменитое золотое блюдо, с геркулесовскими и дионисийскими мотивами, инкру­стированное монетами, также золотыми. Вторжения гер­манцев с противоположного берега Рейна, конечно, не уничтожили латинский язык; можно даже вообразить, как это сделал каноник Фальк’ун, если население в ре­гионе Ванн3 также продолжало говорить на кельтском языке, несмотря на римлян, а затем и германцев, пока не дождалось прибытия своих братьев-кельтов, пришедших в V-VI веках с Британских островов в западные области полуострова.

Эти переселенцы поздней эпохи, объединенные в кланы под управлением крупных аристократов, возможно, уплы­ли за море в поисках спасения от скоттов, которые, в тот период или немного ранее, спустились из Шотландии в Англию, двигаясь с севера на юг. Галло-романский или гал­ло-франкский субстрат даже в Бретани не был полностью перекрыт этой новой волной кельтского населения. Он вы­жил без особых трудностей ближе к востоку Арморикан­ского полуострова как на морском побережье, так и в бас­сейне реки Вилен.

Позднее Каролинги с недоверием относились к этим «бретонцам», которые к тому времени уже не были новы­ми поселенцами. Империя Каролингов имела в своем вла­дении, плохо или хорошо управляемую, «Бретонскую марку». В 831 году Номиноэ, двуличный военачальник, смог добиться союза бретонского княжества, объединяв­шего под своей властью собственно кельтские земли на западе, и «галльскую» область на востоке полуострова.

Патера — кубок (прим. ред.).

Этот Номиноэ, из которого бретонские националисты сде­лали героя, трудился ли он в своих собственных интере­сах или для императора? Скорее всего, он и сам об этом точно не знал. И другие князья в ту же самую эпоху осу­ществляли аналогичные задачи на таких обширных полу- автономных территориях, которые можно сравнить с Бре­танью, как Фландрия, Бургундия, Каталония…

В конце IX века появился Ален, граф Ванский, который даже называл себя «Божьей милостью королем бретон­цев»! Стоит ли датировать возвышение Ренна, столицы ре­гиона, последними годами X века? В это время графский род этого города распространяет свою власть на достаточно значительную часть полуострова. И притом в районе ты­сячного года, несмотря на некоторые попытки подчинения со стороны государства Капетингов, невозможно обнару­жить хоть какие-нибудь следы покорности у армориканцев по отношению к французскому королевству, будь она всего лишь принципом.

И однако будущее Бретани шло с востока. Вторжения норманнов в конце I тысячелетия практически разрушили там католицизм в его кельтском варианте. Но на ее руинах вскоре воцарится Армориканская Латинская Церковь, свя­занная с монастырями в долине Луары и в Нормандии. Бретонское духовенство, долгое время игравшее посредст­венную роль, обновилось благодаря примеру св. Ива (XIII век) и стало выступать спутником французского христиан­ства. Бретонские колледжи формировались в Парижском университете. «Бретонский материал» служил источником вдохновения для поэзии Марии Французской. С точки зрения политики, или суверенитета, постепенно канули в прошлое те времена, когда Бретань, как писал Рауль Гла- бер (XI век) считалась «концом света, населенным варва­рами и невеждами». Три различных тенденции соревнова­лись в своем влиянии на Бретань (англо-анжуйские План- тагенеты, собственно Англия и Франция), но полуостров, особенно после 1230-х годов, склонился в сторону фран­цузского королевства, вплоть до того, что бретонский гер­цог принес клятву верности капетингскому монарху, уехал с ним в крестовый поход, принял и применил эдикты Фи­липпа Красивого, направленные против тамплиеров. В на­чале XIV века ситуация выглядит решенной: арморикан­ская шлюпка кажется плотно и окончательно закреплен- рой на борту французского корабля. На самом деле, она была закреплена лишь наполовину. И в этом нет ничего удивительного. В ту же самую эпоху Лангедок, другой пе­риферийный регион, тоже был присоединен к французско­му королевству.

То, что королевская лилия поглотила Бретань, не ис­ключает, однако, некоторого утверждения (в государствен­ном смысле) бретонского суверенитета. Герцоги устанав­ливают административную систему, «костяк» нескольких областей суда бальи и сенешальств. Их легисты приносят на полуостров частицу римского права с централизатор- скими устремлениями; бретонское государство пользуется, несмотря на постоянные налоги, правом на чеканку своей собственной монеты, правом собственности на затонувшие предметы и на остатки кораблей, потерпевших крушение, а также там наблюдается подъем герцогской власти.

Развитие Бретани основывается также на ее хозяйстве: конечно, производство продовольственных культур, а так­же перевозка по морю вин из Аквитании до прибрежных территорий Л а Манша, рост, начиная с 1300 года, произ­водства и экспорта тканей — «они дают кораблям паруса, рубашки живым и саваны мертвым». Языковой самобыт­ности региона нет угрозы из-за роста французского влады­чества, граница диалектов остается стабильной; франкого­ворящие светские власти и говорящие на латыни церков­ные с уважением относятся к самобытности говорящего на кельтском языке населения западных районов, где с тысяч­ного года наблюдается демографический всплеск: слово «кег», обозначавшее в IX веке «дом», в XII веке служит уже для обозначения хутора — невозможно привести лучший пример.

Тем не менее французское влияние ослабевает после 1341 года, когда королевство понемногу начинает исчерпы­вать свои силы в борьбе против англичан, когда, с другой стороны, полуостров находится во власти череды кризисов наследования, в результате которых в период с 1341 по 1381 год там выступают друг против друга враждующие группировки сторонников Монфора, проанглийская груп­пировка и профранцузски настроенные «блезисты». В «Бретани пяти герцогов», начиная с Иоанна V (с 1399 года) и до Франциска I (умер в 1488 году) культивируют­ся, в отрыве от Франции, а иногда и в противоречии с ней, реальность или мираж независимости. Арморика, конечно, оставалась под властью имперских влияний (безвредных) континентальной культуры, ближайшей к ней, и этот вели­кий свет с востока неизбежно загораживал весь горизонт. В хозяйственном плане взоры бретонцев были устремлены в сторону Лондона, где жили потребители вина, которое гру­зилось на корабли бретонских моряков, курсировавших от Гаронны до Темзы.

Новое возвышение французской государственности Ва­луа при Людовике XI и Карле VIII положило конец меч­там о самоопределении, возможно, беспочвенным, однако, они украшались чудесными формами поздней готики, ис­ходившими из архитектурной и скульптурной школы Фольгоета. Насильственное замужество Анны Бретон­ской, этой удивительной «герцогини в деревянных башма­ках», выданной за Карла VIII, затем свадьба по любви и по расчету одновременно этой же дамы с Людовиком XII и в довершении всего, союзный договор 1532 года прида­ли полуострову в некотором роде статус провинции, на самом деле такое ощущение всегда хранилось в сердцах как простолюдинов, так и аристократов, как говорящих на бретонском диалекте жителей Морлэ, так и франкогово­рящего населения Сен-Мало