Яндекс.Метрика

Эльзас

Название Эльзас-Лотарингия, существующее уже дол­гое время, не должно создавать иллюзий. Поскольку эти две области, из которых состоит данная общность, суще­ственно отличаются друг от друга. С одной стороны, это двуязычное герцогство со столицей в Нанси. С другой стороны, регион Эльзас, который в XVI веке, прежде чем перейти к Франции, был «немецким», или, если брать значение этого слова в то время, «германским», или «але- манским», притом что в Шампани и Пикардии не говори­ли по-немецки.

На самом деле немецкий язык в Эльзасе — явление со­всем не раннее в истории! В Эльзасе в древности говори­ли по-кельтски, как и во всей остальной Галлии, а в пер­вые века нашей эры он был галло-романским. Но начиная с VI века целая серия завоеваний (особенно алеманнами и франками) привела к полной германизации этого региона: это явилось общим результатом военных или мирных ми­граций, идущих с другого берега Рейна, и ассимиляции местного населения, до того времени романизированного. Этот процесс культурного смешения можно считать пол­ностью завершившимся во второй половине VI века. Именно в это время Григорий Турский говорит о «городе Аргенторате, доныне галло-романском, а сейчас называе­мом Страсбург». В 640 году франкские короли1 в военных целях создают герцогство Эльзас, которое помимо терри­торий, входящих в эту область в наши дни, включало в себя дополнительно земли, находящиеся по направлению к Белфору и к Берну в горах Юра. В эпоху Каролингов оформляются два епископства — в Базеле и в Страсбурге. Границы последнего продержались в более менее стабиль­ном виде до 1801 года2. Это значит, что не стоит преуве­личивать значение Страсбурга как столицы провинции на закате первого тысячелетия: этот главный город диоцеза*, единственный «важный город» в Эльзасе, в то время со­стоявшем почти полностью из деревень, насчитывал, на­сколько можно судить, всего примерно 3 000 жителей в IX веке!

Епархия.

 

Незадолго до тысячного года Эльзас стал ключевой по­зицией для императоров Оттонов, и, следовательно, нахо­дился вне области притязаний, в то время еще скромных и надолго остававшихся таковыми, Francia occidentalis перво­го Капетинга3.

Гогенштауфены в свою очередь демонстрировали яв­ную заинтересованность в этих территориях, расположен­ных сразу за левым берегом Рейна. Фридрих II (1194— 1250) даже рассматривал Эльзас как «самое дорогое из сво­их фамильных владений» и берег его, как зеницу ока. Не­сколько позже притязания Габсбургов устремились на вос­ток, и таким образом, значение Эльзаса стало менее важ­ным. В XIII веке этот регион относился к прирейнской об­ласти «правовых отношений» (Weistumer), или обычного права, для крестьян; таким образом пытались ограничить волну крестьянской независимости, при этом однако не удалось помешать ее постепенному утверждению. В то же время Страсбург достиг почетного статуса имперского го­рода и свободного города, не отставала в развитии и город­ская культура: поэт Готфрид Страсбургский, умерший око­ло 1210 года, был автором немецкоязычной версии «Три­стана и Изольды». Со своей стороны прирейнская мистика, нежный цветок немецкой культуры, нашла свое пристани­ще в страсбургском доминиканском монастыре в лице Эк- харда, приора этого монастыря с 1314 года.

Итак, Эльзас немецкая область в лучших своих про­явления, …и в худших тоже: в 1349 году, сразу после эпи­демии чумы, массовые убийства евреев в городах этого региона проходили по той же «модели» (если можно так выразиться), что и по ту сторону Вогезов и Рейна в то время.

Впрочем, чисто французские веяния стали проникать в долину Рейна в эпоху позднего Средневековья иногда в достаточно сомнительной форме: «визит» в Верхний Эль­зас в 1444 году французского дофина Людовика, будущего Людовика XI, во главе банды головорезов не стал для по­томков одним из самых замечательных свидетельств фран­цузской славы или гения за пределами ее границ.

Что касается книгопечатания, как раз тогда изобретен­ного Гутенбергом, оно начало использоваться в Страсбурге с 1458 года, на десятилетие раньше, чем в Париже, бывшем «светочем» французской культуры!

В начале XVIII века монахи из Изенхайма, рядом с Кольмаром, столицей южного Эльзаса, решили заказать художникам работы для их картинной галереи, а также роспись их большого алтаря, так они пригласили Шонгау- эра и Грюневальда, но конечно не Бурдишона или Перреа- ля. Идеи Реформации стали распространяться в Страсбур­ге с 1523 года при содействии Мартина Бусера и Вольф­ганга Капитона. На несколько лет лютеранские идеи при­влекли некоторых нон-конформистов из французской церкви, и в их числе Жана Кальвина.

В 1525 году Эльзас явился одним из оплотов немец­кой крестьянской войны, или «мятежа простолюдинов», подавленного, правда, герцогом, добровольно говоря­щим по-французски, Антуаном Лотарингским, проник­шим в долину Рейна через перевал Саверн. Боялся ли добрый герцог, на этот раз обагривший свои руки кро­вью, что восстание, до того вспыхнувшее лишь в гер­манских областях, перекинется во франкоговорящие ре­гионы? В эти годы власть в Эльзасе была поделена ме­жду Габсбургами, Страсбургским епископатом, фьефа- ми* имперских дворян и Декаполисом (союзом десяти городов этого региона). С грехом пополам Landtage, эльзасские генеральные штаты, часто созывавшиеся в период с 1528 по 1616 год, ввели представительную еди­ницу, которой угрожали религиозные раздоры: на 900 городов и деревень этой провинции в 1585 году 300 были протестантскими, но остальные оставались като­лическими и впоследствии держались в лоне Римской церкви. В любом случае Эльзас в XVI веке почти не вмешивался во французскую политику, только в Лионе Минкель и Обрехт, банкиры-протестанты из Страсбур­га, поселившиеся у слияния Соны и Роны, своими зай­мами в экю поддерживали династию Валуа, последние же, несмотря на то, что были католиками, по воле этих финансистов стали естественными соперниками воинст­вующих католиков Габсбургов: «Враги моих врагов — мои друзья». Иначе говоря, попытки французских вла­стей вторгнуться в Эльзас были в то время еще робки­ми. И, например, «путешествие в Германию» Генриха II, последствия которого явились очень важными для Ло-

Феод, вотчина.

тарингии, не имело продолжительного воздействия на территорию между Вогезами и Рейном.

Однако с приходом династии Бурбонов стиль изменил­ся: они не гонялись, как некоторые Валуа, за огромным ми­фическим наследством в Италии. Их интересы были более всего направлены на восточные границы: уже Генрих IV около 1600 года хотел вмешаться в незначительные кон­фликты, в которых противостоящими сторонами выступали страсбургские клирики и местные протестанты. Не было ли это первым предвестником грозы, которая впоследствии пе­ревернет жизнь, или по меньшей мере, изменит националь­ную принадлежность следующих поколений?

Около 1630 года один учитель из Арденн, Даниэль Мар­тен, преподает французский язык в Страсбурге. Мартен — всего лишь одна из мелких симптоматичных черт. Главное, конечно, в событиях дипломатической и военной истории, сопровождавших Тридцати летнюю войну. Начиная с 1620-х годов власти свободного города Страсбурга, обеспо­коенные императорским планом возвращения предметов культа католикам, ведут переговоры с Францией, испра­шивая у Людовика XIII денежной и военной помощи. Итак, французское вторжение за Вогезы изначально было акцией по поддержке протестантов против Габсбургов. Продолжение франко-эльзасских отношений во многом было отмечено именно этим начальным фактом. В регионе, насчитывавшем всего четыре крупных протестантских го­рода (Виссембург, Ландау, Мюнстер и Страсбург) против пяти католических и двух смешанных городов, «ересь» ста­ла уделом меньшинства, хотя и активного. Это меньшинст­во должно было найти себе поддержку извне, и если нуж­но, вплоть до Лувра. Франкофильскую, или франкоцен­тристскую роль, которую в двуязычной Лотарингии сыграл изначально присутствовавший там французский язык, в Эльзасе, до того на сто процентов немецком, как ни парадоксально это звучит, сыграл протестантизм, исполь­зовавший, однако, немецкий язык. От того, что Страсбург­ский епископат (католический) с 1625 года попал под управление австрийского эрцгерцога Леопольда, сына им­ператора, жители этого города с особой поспешностью ста­ли просить помощи у Франции, сами в большинстве своем увлеченные антипапскими настроениями. Режиму Вены не было места в их сердцах.

Все произойдет за восемь лет (1633-1640). Это были годы переворота и обращения в сторону королевства! Они зачеркнули, и надолго, восемь веков полного немецкого владычества. Это резкое вторжение французов за Вогезы, осуществленное как Blitzkrieg, отличалось от медленного утверждения владычества королевства Капетингов над Ло­тарингией, на это утверждение потребовалось в общей сложности более двух веков (1552-1766).

Швеция, о парадокс, тоже ввязывается в войну: в 1632 году солдаты Гу става-Адольфа, государя этой страны, рас­полагаются в Эльзасе и вплоть до Кольмара, чтобы защи­щать регион от имперской и католической угрозы. Но Гус­тав-Адольф умер (1632), и великодушные протестанты по­терпели поражение при Нордлингене (1634). Такие города, как Мюлхауз и Страсбург, напуганные перспективой за­воевания их «папистами», согласились на то, чтобы устано­вить контакт с Францией. Франция, пришедшая на смену Швеции, представляла собой наименьшее зло: конечно, это была католическая власть, но терпимая к протестантам и враждебная по отношению к Габсбургам. Со своей стороны Ришелье поначалу думал только о том, чтобы проложить себе дорогу в Германию через Страсбург; но в 1639 году умер Бернард Саксен-Веймарский, который, если бы он прожил больше, стал бы для Франции очень представи­тельным немецким ландграфом Эльзаса, и после его смер­ти оккупация или просто военное вмешательство Франции в Эльзас, осуществленное в 1633 году, начиная с 1640 года трансформировалось в прямое управление de facto, с при­сланными правителями и интендантами. После этого есте­ственная граница перестала быть самостоятельной целью. На самом деле имело место что-то наподобие «функцио­нальной» логики: поскольку не все было в необходимой степени продумано, она заменила менее чем за десятилетие изначальное простое «получение гарантий» на плохо скры­ваемую аннексию.

Мюнстерские соглашения 1648 года признают уступку Эльзаса Франции свершившимся фактом. Габсбурги пред­почли такое решение (хирургическое), чем удержание это­го региона во власти своей империи: им казалось, что если допустить второй путь, то Эльзас станет таким Троянским конем, который позволит власти Бурбонов вмешаться в Дела Германии в ущерб вполне конкретным интересам

Габсбургов, особенно это представляло бы собой угрозу их обладанию императорской короной. Иронизируя, можно вменить Вене в вину потерю Эльзаса по отношению к чис­то политической общности «Германии», притом что она была еще сильно раздробленной. Также стоит принимать во внимание, что во время первого вхождения Эльзаса во французское государство парижские власти признали status quo установившихся в регионе религий: в будущем это признание гарантировало достаточную преданность и католической, и протестантской церквей по отношению к королевской власти. По правде говоря, такое уравновешен­ное положение дел в религиозной области, установившееся таким образом, было достаточно слабым утешительным фактором в стране, которая после двадцати лет войны к 1650 году осталась малонаселенной и опустошенной грабе­жами и проходившими по ее территории войсками. С 1672 по 1678 годы война в Голландии, такая же разрушительная для всех регионов в долине Рейна, не исправила положе­ние. Конечно, Франция укрепляла там то, что она получи­ла в Мюнстере, несмотря на протесты, возникшие по этому поводу со стороны муниципии Кольмара* (в Эльзасе в это время присутствовали некоторые настроения франкофо- бии, даже националистические, если только можно приме­нить к ним этот эпитет). В 1681 году Страсбург под воен­ным давлением вынужден был признать власть француз­ского короля и согласиться на то, чтобы его собор вновь стал католическим, но при непременном условии, что про­тестанты сохранят в городе большинство своих позиций, в том числе в университете.

В Эльзасе, понимаемом как единое целое, «Господин Интендант», присылаемый из Франции, не был скроен, од­нако, по образцу исключительно грубого проконсула, кото­рый был бы малопривлекательным: стоящие над ним люди, как в Лувре, так и в Версале, им советовали насколько воз­можно следовать образцу австрийских эрцгерцогов, кото­рые до них выполняли управленческие функции на месте; в 1701 году генеральный инспектор по финансам произнес свою знаменитую фразу: «Ни в коем случае нельзя нару­шать обычаи Эльзаса». При этом интендант Людовика XIV

Муниципия — город, подчиненный властям Рима, на который распространялось римское право.

был главным образом королевским комиссаром перед раз­личными местными органами власти, будь то правительст­венные инстанции или представительные органы, многие из которых были организованы еще до прихода французов.

Обуславливали и готовили мирное урегулирование конфликтов факторы религиозного характера. «В Эльзасе Святой Дух состоит на королевской службе» — без смеха заявил интендант Шарль Кольбер. Католики, конечно, да и как могло быть иначе при Людовике Богоданном, пользо­вались покровительством новой власти, пришедшей из Па­рижского бассейна: в их пользу учредили simultaneum (практикующийся до наших дней), благодаря которому они могут сосуществовать или скорее поочередно пользо­ваться одним культовым сооружением — церковью — с протестантской общиной. Официальные должности были в большей или меньшей степени (по правде говоря, скорее в большей, чем в меньшей) распределены между верующи­ми римской конфессии, что подвигло многих протестантов, стремящихся к политической карьере, принять католиче­ское крещение. Особенным образом неудобное для населе­ния и дорогостоящее размещение войск распределяли по «еретическим» районам. Однако соблюдался главный принцип религиозной свободы: удел многочисленного лю­теранского меньшинства в Эльзасе казался завидным по сравнению со злоключениями гугенотов-кальвинистов во внутренних районах королевства; они могли существовать исключительно подпольно после отмены Нантского эдик­та. И речи не было о том, чтобы Король-Солнце применил этот акт в Эльзасе, где плюс ко всему само понятие «Нант­ский эдикт» не существовало, поскольку он был присоеди­нен к Франции позднее, чем Генрих IV подписал этот ли­беральный документ в бретонском городе Нанте (1598). Король-Солнце, а впоследствии Людовик XV правили в Эльзасе так, как до того справедливо правили во Франции Старый Повеса (Генрих IV) и Людовик XIII. Они поощря­ли одну Церковь (католическую), но позволяли существо­вать и даже процветать конкурирующей конфессии (про­тестантам). Сам по себе такой дуализм, о котором можно пожалеть в том плане, что он не сохранился к западу от Во­гезов, во многом способствовал верноподданническим чув­ствам со стороны жителей Эльзаса. Против таких чувств играли лишь слабые проявления языкового национализма, поскольку большая территория за Рейном не подверглась унификации, и она могла послужить желанным полюсом для определенно придерживавшихся прогерманских на­строений жителей Эльзаса. В любом случае, около 1700 года население хранит верность в большей степени принцу или монарху, нежели национальному языку. «Преданность языку» еще не пришла на смену «преданности королю» (де Серто).

В XVIII веке между Вогезами и Рейном наблюдался значительный рост населения, притом что в политическом плане это не причиняло никаких особенных неудобств. В эпоху Просвещения население этой провинции почти уд­воилось по сравнению с теми небольшими цифрами, что были в предшествующую эпоху из-за последовавших тогда катастроф (в период с Тридцатилетней войны и до кон­фликтов времен Людовика XIV). Это увеличение числен­ности населения содействует новому наступлению мира под властью французов, освященного эпохой Просвеще­ния. Благодаря выращиванию картофеля, более интенсив­ному засеву новых территорий и некоторому развитию промышленности в Милхаузе столь сильное увеличение численности населения не принесло с собой особых труд­ностей (но все же неурожайное начало 1770-х годов было тяжелым). Относительно гармоничное сосуществование двух языков и культур, обеспечивало быстрое распростра­нение элементарной грамотности на немецком языке, а также высокой образованности, развивавшейся благодаря системе высшего образования, на французском и на немец­ком языках, и началу Sturm und Drang на местах. Звезда Пруссии восходит в зенит. Одновременно сближение Франции с Австрией (в частности во время бракосочета­ния будущего Людовика XVI с Марией-Антуанеттой) по­ложило конец старой борьбе против Габсбургов, которая с XVI века поддерживала противостояние «галлов» и «гер­манцев». В случае сохранения противостояния Эльзас мог­ли разорвать на части. Кроме того, провинция, даже при­том что она находилась под правительственной и военной властью Версаля, сохраняла свои специфические формы управления (правда, под эгидой интенданта и правителя). Аристократическая иерархия по немецкому образцу, «кас­кады презрения» оставались гораздо более обременитель­ными, чем во «внутренней» Франции. Несмотря на офици­альную поддержку, оказываемую католической церкви, в XVIII веке simultaneum католиков и протестантов продол­жает функционировать в этой провинции вполне удовле­творительно, тем более что ближе к концу эпохи Старого режима дух терпимости усилился.

Во время Французской революции на празднике Феде­рации (14 июля 1790 года) появляется теоретическое сви­детельство того, что эльзасцы добровольно встают на сто­рону того, что вначале было всего лишь фактической ан­нексией, предписанной Ришелье, затем Людовиком XIV и Лувуа, не посоветовавшись с местными жителями. Однако в ходе революции с 4 августа 1789 года были разрушены партикуляристские структуры страны. Гораздо в большей степени, чем того хотели короли, революция иногда хотела дискредитировать (в пользу единства французского языка) то, что в ее представлении было «патуа»*, местные герман­ские диалекты, остававшиеся, однако, в массовом употреб­лении. На местах она поднимает якобинцев против протес­тантской и говорящей на диалектах элиты: они же сначала попали под власть либеральной идеологии 1789 года, затем они позволили вовлечь себя, увлечь и утопить в движении монтаньяров, шедшем дальше их возможностей, и в конце этого пути их ожидала гильотина. Упомянем также такой неутешительный факт, что революционеры боролись с ду­ховенством, таким могущественным к востоку от Вогезов. Таким образом, революция создавала предпосылки, в то время пока лишь умозрительные, к тому, чтобы Эльзас опять обратил свои помыслы в сторону Германии в поли­тическом плане, эти условия оставались лишь теоретиче­скими, но уже прослеживались в местных контрреволюци­онно настроенных источниках. Правда в том, что Наполеон внес в эту ситуацию порядок: благодаря своим завоевани­ям, император создал на большой территории, находив­шейся в непосредственном соседстве с землями Священ­ной Римской империи немцев, возможности карьеры и перспективного роста для эльзасцев, достигших высокого социального и культурного уровня — стихийное знание не­мецкого языка стоило им на обоих берегах Рейна множест­ва должностей префектов, генералов, судей. В то время ме­стные католики переживали не самый славный период

Местное наречие.

своей истории, им было далеко до знаменитых епископ­ских семей Страсбургского диоцеза, которые были либо сторонниками французов (как Фюрстенберги в XVII веке), либо сами были французами (Роаны в XVIII веке). Сто­ронникам Римской Церкви приходилось отныне довольст­воваться, конечно, менее широкими возможностями, но все же они сохраняли видные позиции по конкордату 1801 года в государственных и местных управленческих органах провинции. Протестанты, получившие полную свободу в последние десятилетия XVIII века, и евреи, частично осво­божденные, благодаря этому добровольно встали в ряды ревностных сторонников послереволюционного режима.

Начиная со времени царствования Луи-Филиппа бо­лее быстрыми темпами идет офранцуживание (еще непол­ное) Эльзаса благодаря более углубленному изучению французского языка в школах, в которых, однако, еще много лет немецкий язык занимает очень важное место. Естественно, со стороны некоторых поборников немецко­го языка высказывается недовольство по поводу такого расцвета «иностранного влияния», которое они считают чрезмерным и империалистическим. Когда в 1859 году ректор Страсбургской академии на некоторых уровнях обучения позволял вводить только тридцать пять минут обучения немецкому языку в день, он тем самым спрово­цировал горячие жалобы, в частности со стороны духо­венства, которому, как и во Фландрии, Бретани и Стране басков, местный язык помогал противостоять бурному распространению во франкоговорящей среде антиклери­кальных «Светочей»4. Такое недовольство, однако, по по­воду некоторого «офранцуживания» Эльзаса высказыва­лось в основном не в данном регионе, а в самой Германии, на другом берегу Рейна, вплоть до Пруссии. Немецкие языковые притязания законно возникли во время «подъе­ма национального самосознания» XIX века и пробудили ностальгию: они заставили немцев после 1850 года пожа­леть о том, что они потеряли эту провинцию, которую Людовик XIII и Людовик XIV вырвали из единой герман­ской общности в то время, когда Германия не сознавала своего фундаментального единства и была не в состоянии отреагировать с достаточной силой. Но вернемся к эльзас­скому вопросу, от которого мы отвлеклись. Пусть это не понравится тем, кто охотно переносит на прошлые эпохи типичные конфликты современности (особенно когда речь идет о «колониальном» централизме и ответных «ан­тиколониальных» выступлениях со стороны тех, кого они считают угнетенными), так вот, пусть это не понравится сторонникам систематического анахронизма, но основная драма в Эльзасе завязалась после 1870 года, а получила свое разрешение лишь в 1945.

Сначала была аннексия: в 1870-1871 годах Бисмарк «посеял зубы дракона», другими словами, захватил Эль­зас и часть Лотарингии, что стало роковым поступком, которого избежали более мудрые союзники в 1815 году. Они удовлетворились тем, что отняли у Франции только Саар, где говорили по-немецки, после абсурдной вылазки Ста Дней, из-за которой их терпение иссякло. Аннексия Эльзаса после франко-прусской войны 1870 года отозва­лась, как эхом, желаниями, уже сформулированными по другую сторону Рейна начиная с 1850 года. Она как мол­ния упала на провинцию, где меньшинство говорило по-французски, но в большинстве было германоговоря­щим … и настроенным за Францию: как показали не­сколько свободных выборов 1870-х годов, протестующие кандидаты, поддерживавшие бывшую власть французов, получили три четверти голосов. Это горький знак глубо­кого «успеха» …задним числом: он характеризовал два значительных столетия французской политической вла­сти на левом берегу Рейна5.

У новых хозяев Германии, однако, не было недостатка в аргументах и козырях, чтобы после 1870 года проводить в Эльзасе ту же политику завлекания…или переваривания (но в противоположном направлении), которую раньше практиковали французские правители — от Ришелье до Наполеона III. Немцы постепенно привозили в своих обо­зах экономическое процветание, социальные законы, мно­гочисленных эмигрантов, родившихся между Эльбой и Рейном, наконец, общность языка, развитие всех уровней образования …и поддержку Конкордата. Призраки фран­цузского прошлого удалялись тем дальше из-за того еще, что католическое население Эльзаса, представлявшее со­бой вначале основную часть сочувствующих французам, было глубоко шокировано антиклерикальными настрое­ниями, нетерпимыми, даже неумеренными, которые насаж­дала III Республика.

Несмотря ни на что Германская империя держала эту провинцию долгое время в исключительном положении. В 1911 году в Эльзасе, наконец, немцы позволили избрать две региональных ассамблеи: недовольные охотно под­черкнут, даже в наше время, что французские власти не шли и никогда не пойдут так далеко в вопросе децентрали­зации, как вовремя Второй империи, так и после 1919 года, к концу III Республики6. Накануне войны 1914 года мест­ные жители в своих желаниях отошли от «невозможного» возврата к французской родине-матери, они в большей сте­пени стремились к автономии в рамках немецкой импер­ской системы Гогенцоллернов. И снова Эльзас шел по пути экзистенциального присоединения к германскому сообще­ству, даже притом, что значительная часть буржуазии в Страсбурге или Мюлхаузе продолжала говорить по-фран­цузски и обучать своих детей языку Расина; многие фран­цузы к западу от Вогезов приняли существующее положе­ние, поскольку ситуация, справедливо это было или нет, казалась необратимой — первые антигерманские выступле­ния талантливого рисовальщика Анси, несмотря на успех его изданий, не нашли широкого отклика.

В результате Первой мировой войны немецкая власть в Эльзасе стала жестче, вплоть до того, что некоторые высо­копоставленные лица берлинской администрации мечтали напрямую присоединить этот регион к Пруссии. Однако, когда немцы потерпели поражение в войне, в 1918-1919 годах Эльзас вернулся под власть Франции, немецкое влияние в этом регионе в то время омолодилось после по­лувека ассимиляции, уже даже завершенной, и хотя гер­манское население не представляло собой в те годы боль­шинства a priori, тем более не было монополией, оно высту­пало нерушимой общностью.

Из-за этого Франция не могла с 1919 года найти в Эльзасе ту спокойную психологическую среду, которую можно было бы сравнить с тем гармоничным правлением, которое Франция проводила вплоть до конца Второй им­перии. (Еще раз повторим, что, чтобы доказать существо­вание этого «потерянного рая», исполненного согласия, достаточно обратиться a posteriori к неопровержимым ре­зультатам выборов 1870-х годов и обратить внимание на количество протестующих и настроенных за французов голосов в то время, когда прусская оккупация уже полно­стью жестко утвердилась в регионе). В середине XIX века тот факт, что в регионе народные массы преимущественно говорили по-немецки, а французский язык уже в доста­точной степени распространился среди элитарных слоев общества, в конечном итоге представляет собой лишь вто­ростепенные мотивы национального самоопределения или попросту верного служения французским властям. Но сразу после Первой мировой войны законное преоблада­ние германоговорящего населения, усиленное в течение сорока восьми лет отторжения от французского сообщест­ва в период с 1870 по 1919 годы, становится post factum крайне важным политическим мотивом на весь период между двумя мировыми войнами. Другим осложняющим элементом выступил тот факт, что начиная со времен Лю­довика XIV и до долгого периода власти Конкордата, ут­вержденного в 1801 году, французы всегда появлялись в Эльзасе в качестве мощной поддержки католической церкви, но эта поддержка помимо прочего не исключала проявления по прошествии некоторого времени знаков дружественного расположения по отношению к местным протестантам и сторонникам иудаизма. Но такая позиция официальной Франции по отношению к Римской Церкви прошла и сменилась в отношении Эльзаса, «антиклери­кальной аллергией» в период 1920-1930-х годов, в част­ности во время Картеля левых сил (1924) и Народного фронта (1936). В этих двух случаях некоторые радикаль­но настроенные политики социалистического толка во «внутренней Франции» говорили о том, чтобы ввести светское законодательство в Эльзасе, в котором большин­ство населения хотело сохранить прокатолический режим Конкордата. Одновременно с этим между 1924 и 1939 го­дами начинает обозначаться стремление к автономии, в одних аспектах изначально региональное, но в скрытой форме прогерманское в других моментах; крайне левые автономистские движения даже находят поддержку у эль­засских коммунистов, они же в свою очередь выступают в данном регионе наследниками левого движения Соци­ал-демократической партии Германии, а также примитив­ными толкователями ленинской теории о праве на само­определение «угнетенных» народов. На самом деле, не­смотря на приукрашенную роль «большевистских» дви­жений, живое сердце автономистских движений стоит скорее искать со стороны областей католических и герма­ноговорящих этнических общностей. В некоторые годы в период заката III Республики этим сложным, но направ­ленным в одну сторону тенденциям удавалось переклю­чать муниципалитеты Страсбурга и Кольмара в сторону воинствующего регионализма7.

Начиная с 1933 года нацисты «ловят рыбу в мутной воде», несмотря на то, что никто не может разобрать их ис­тинных целей, абсурдно и с неоправданным обобщением путая их со стремлением к независимости региона в чис­том виде. Автономизм же часто украшается привлекатель­ными моментами стремления к независимости региона, но часто также в нем присутствуют отталкивающие краски антисемитизма, конечно, маргинального.

И вот Франция потерпела поражение в 1940 году, и в отличие от германизации 1871-1918 годов, которая осу­ществлялась по различным каналам (язык, религия, зако­ны Бисмарка, направленные на защиту интересов рабо­чих, социализм), нацистская власть над Эльзасом между 1940 и 1944 годами не только уничтожает то, что могло еще сохраниться от французского прошлого этого регио­на. Она направляет свои силы против самой идеи единст­ва провинции. Молодых людей отправляют на русский фронт, и из них 35 000 не вернулись оттуда. Иудаизм по возможности обрекался на гибель, и Ян Кершау в своей знаменитой биографии Гитлера рассказывает о поспешно­сти немецкой антисемитской политики в Эльзасе. «С июля 1940 года, — пишет он, — Роберт Вагнер, гаулейтер Баденской области, в то время помимо этого управляв­ший Эльзасом, а затем Жозеф Бюркель, гаулейтер Са- ар-Палатинта и глава гражданской администрации в Ло­тарингии, оба они оказывали давление на Гитлера, чтобы он разрешил высылать на запад, во Францию, где тогда господствовал режим Виши, евреев из вверенных им об­ластей». Фюрер дал свое согласие, и в том же месяце 3 000 евреев из Эльзаса и Лотарингии были депортирова­ны в западном направлении. Остальные, увы, не стали те­рять время в ожидании8. Помимо этого Третий рейх при­теснял эльзасских католиков и подрывал экономику ре­гиона; провинция управлялась как зависимая территория за пределами Германии нацистскими чиновниками, мно­гие из которых, в особенности те, кто принимали важные

решения, не были «из местных». Особо непокорных мест­ных жителей депортировали или убивали. Осенью 1940 года была создана организация «Опферринг», или кружок жертв, ad hoc полностью находившаяся под контролем нацистов. В кругах сторонников Сопротивления ее назо­вут «кружком жертв нацистской пропаганды». У «Опфер- ринга» были свои лидеры на хуторах, руководители на не­сколько домов, главы по кварталам, деревням, коммунам и округам. Эта организация представляла собой вырож­денное отражение Национал-социалистической партии, старательно опекаемое нацистами. В нее войдут 100 000 человек в 1941-1942 годах, из которых подавляющее большинство, даже почти все были фиктивными членам, вынужденно вступившими в организацию или оппортуни­стами. Таким образом, это вымышленное число растает, как снег на солнце, в первые месяцы 1944 года9.

Эльзасская элита в таких условиях переживала свои тяжелые времена, если, по меньшей мере, говорить о тех ее представителях, которые в эти четыре или пять «свин­цовых лет» остались в регионе, будь то по собственному законному выбору или в силу необходимости10. Некий Жозеф Россе, сын булочника, выходец из семьи, где было тринадцать детей, школьный учитель и синдикалист, стал в период между двумя мировыми войнами борцом за ав­тономию Эльзаса и горячим приверженцем сближения с Германией. В июле 1940 года он ставит свою подпись (вынужденно?) под манифестом, требующим вхождения Эльзаса в Третий рейх. После аннексии Эльзаса он зани­мал несколько ответственных постов и в то время выска­зался за создание государства-буфера из Эльзаса и Лота­рингии: эта идея при посредничестве посольства Соеди­ненных Штатов в Виши выдвигалась несколько раз, в неосознанно комической форме, самим президентом Руз­вельтом! Впоследствии Россе поддерживал контакты с не­мецким Сопротивлением. Он был арестован французски­ми властями в 1945 году, и ему был вынесен тяжелый приговор — пятнадцать лет принудительных работ; он умер в тюрьме в 1951 году. Пастор Карл Морер пытался, со своей стороны, поддерживать некоторую автономию Эльзаса с помощью лютеранской церкви во время почти

Для определенной цели (лат.).

пятилетнего господства нацистов. Однако по той причине, что немецкие власти назначили его на пост президента ре­гиональной церковной администрации Аугсбургской кон­фессии, ему впоследствии из-за этого приписали, и воз­можно неправомерно, поведение, которое, по красивой формулировке Бернара Воглера, «не всегда воспринима­лось в годы Освобождения». Морер был осужден в это время, но впоследствии получил помилование. Некий Жан Кеппи, борец христианского демократического «Цен­тра» Эльзаса (до 1914 года), затем в 1930-е годы основал агентство католической прессы, а после 1940 года балан­сировал между своими обязанностями, которыми его на­делили германские власти, и немецким Сопротивлением лета 1944 года. Опасное балансирование, и долгое, как можно себе представить! Впоследствии это превратилось в двойную опасность, поскольку Кеппи осенью 1944 года стало разыскивать гестапо, а французы вынесли ему при­говор в 1947 году, но затем сразу реабилитировали за оче­видные услуги, которые он оказал Сопротивлению. Менее удачливым оказался аббат Жозеф Браунер, который был осужден за «сотрудничество» с новыми хозяевами регио­на, хотя это сотрудничество и было, оно было прогерман­ским, но не пронацистским, что, однако, не помешало бро­сить этого проповедника в конце 1944 года в лагерь Стратхоф, где плохие условия оказались причиной его скорой смерти, наступившей в июне 1945 года. И наконец, известный политик Марсель Штюрмель, сторонник авто­номии с 1929 по 1939 годы, также подписал (вынужден­но…) манифест «Трех Колосьев», имеющий целью вхож­дение Эльзаса в состав Великой Германии, затем он стал помощником мэра Мюлхауза, «под каблуком». Несмотря на свои связи с немецким Сопротивлением в лице Коль­марской группы, которые могли бы искупить его про­шлые поступки, Штюрмель был арестован в апреле 1945 года, а в 1947 году приговорен к восьми годам принуди­тельных работ, освободили его в 1951 году. Стоит заме­тить, что из этих четверых трое были католиками, а чет­вертый был связан с протестантской Реформацией, и та­ким образом можно подчеркнуть, насколько в данном случае были важны «христианские вопросы», обострен­ные в 1920-е годы иногда неуклюжей антиклерикальной политикой III Республики. В этом был мотив, конечно, совершенно неправильный, для некоторых людей (среди христиан), по доброй воле очень рано занявших различ­ные позиции среди крайних сторонников автономии. На­цистская администрация, как можно было увидеть, начи­ная с 1940 года пыталась привлечь этих борцов за автоно­мию на свою сторону, что ей удавалось с умеренным успехом… и впоследствии оборачивалось проблемами для заинтересованных лиц, и особенно чувствительными и бо­лезненными эти проблемы обострились после 1945 года. Стоит сказать о невероятной наивности некоторых сто­ронников автономии Эльзаса, которую все-таки по отно­шению к ним нельзя охарактеризовать как легковерие. Одно дело наивность, и совсем другое — чистое и простое сотрудничество с немцами: в этом случае стоит вспомнить о Германе Биклере (1904-1984), родившемся в Мозеле; он был немецкого происхождения, чем и объясняются не­которые эпизоды из его последующей жизни. Он был страсбургским юристом и до войны поддерживал движе­ние за автономию, а после поражения Франции стал «крайслайтером» (главой кружка) Национал-социалисти­ческой партии в столице Эльзаса и членом СС. Но очень скоро судьба увела его из района за Вогезами, и он при­нял на себя чин высокопоставленного фашистского поли­цейского чиновника по особым поручениям в Париже. Ему удалось бежать в Германию в 1944 году, в 1947 году он был заочно приговорен к смертной казни, но мирно прожил остаток своей жизни в Северной Италии в долж­ности руководителя предприятия11, «спасаясь от розыска», как Марсель Деа. Он умер в своей постели в 1984 году. Вот удивительная судьба борца-экстремиста, конечно, мало достойного уважения, кидавшегося от одной карье­ры к другой без особого личного ущерба…

Если отойти от этих конечных преобразований, то си­туация в Эльзасе была даже еще более сложной, чем это могло показаться, поскольку еще в начале 1942 года один из храбрых лидеров подпольной антигитлеровской оппо­зиции Горделер не представлял себе то, что должно было случиться само собой после уничтожения нацизма, а именно возврат Эльзаса и Лотарингии к Франции. Горде­лер желал переговоров по поводу этой двойной провин­ции между Францией и Германией. Это было достаточно смешной иллюзией для человека, который помимо всего был великим противником диктатуры12. В конце этого не­счастливого периода, Страсбург был освобожден в по­следние недели ноября 1944 года, но на севере Эльзаса первые дни 1945 года были еще отмечены немецкой опе­рацией «Северный ветер», последовавшей за наступлени­ем в Арденнах. Операция «Северный ветер» началась в январе 1945 года. «Это было последнее и наименее успеш­ное наступление Гитлера. Немецкие войска не смогли продвинуться дальше, чем примерно на тридцать кило­метров». В один момент возникли опасения за Страсбург, что послужило причиной конфликта между Эйзенхауэром и де Голлем, который хотел любой ценой защитить столи­цу Эльзаса, недавно освобожденную союзниками. Но не­мецкое наступление увязло. «Северный ветер едва ли ока­зался сильным бризом»13.

* * *

В то время, когда пала немецкая оккупация благодаря антигитлеровскому освобождению, плохие воспоминания, укоренившиеся за последние четыре года, были настолько сильны, что можно было говорить о том, что произошло са­мое настоящее «самоубийство», или культурный «автоге­ноцид» немецких влияний в Эльзасе a posteriori. В любом случае, пошел значительный процесс, когда немецкие вея­ния стали терять свою законную силу (но при этом мест­ный диалект находил упорную поддержку). Обратимся всего лишь к одному примеру: симпатии Коммунистиче­ской партии Эльзаса и Лотарингии к автономии, выявив­шиеся до 1940 года, в 1945 году уже не имели места в этой партии. Таким образом рухнул один из спорных вопросов в отношениях с французскими властями, каким он обозна­чился в период между двумя войнами.

Пойдет ли речь по окончании Второй мировой войны о возвращении франко-эльзасской идиллии, какой она была в XVIII и XIX веках? Тень германской агрессии полностью развеялась после 1945 года, и в любом случае, после этих событий перед нами предстает сосуществова­ние самоопределения Эльзаса как провинции, все еще жи­вого, и власти французской государственности, отныне безраздельной. Устойчивость диалекта (как в городах не­мецкой Швейцарии), процветание прессы на немецком языке, к несчастью, терпящей сейчас упадок14, специаль­ное преподавание немецкого языка в средней, а в некото­рых случаях даже в начальной школе, развитие туристи­ческой индустрии, экономики, экологии и масс-медиа во французской Республике Эльзас остаются базовыми фак­тами. Даже, что касается некоторых отраслей, неизменны­ми. Но эльзасская политика остается строго французской с преобладанием национальных партий (MRP, затем пар­тия де Голля, наконец Социалистическая партия). Либо она европейская (ассамблея в Страсбурге), что позволяет снова ввести — почему бы и нет, на самом деле? — разум­ную дозу прогерманских симпатий. Любые намеки на на­цизм остаются, естественно, наделенными резко отрица­тельной коннотацией*. И абсолютно по-другому, чем до войны, случилось на выборах в 1968 году: сторонники ав­тономии и возвращения к «эльзасским корням» и отдале­ния от «внутренней части страны», получили очень скромные результаты, несравнимые с мощной волной движения за автономию, присутствовавшей до войны. В 1978 году сторонники эльзасской автономии получили всего 1,04% голосов избирателей. Западная Германия в любой ситуации ведет себя крайне осторожно по отноше­нию к удручающим фактам националистической инициа­тивы, возникавшим раньше на территории между Вогеза­ми и Рейном. Она воздерживается, grosso modo ‘, от любо­го вмешательства в политическую ситуацию в Эльзасе, в противоположность гитлеровской и даже веймарской Гер­мании. ФРГ довольствуется той важной ролью, которая ей законно уготована за ее западными границами благода­ря ее высокому культурному, и в особенности экономиче­скому уровню.

Пойдем еще дальше, обратимся к более поздним со­бытиям: в Эльзасе 2000 года требования культурного ха­рактера сохраняют свою жизненность, но на данный мо­мент они почти не выходят на политический уровень. Объединения, которые имеют или могли бы иметь неко­торые тенденции к автономии, набирают, как и в про­шедшие десятилетия, не более 2-3% голосов на выборах, как, например, «Союз эльзасского народа», издающий га­зету «Rot und Wiss». Что касается регионалистского

Коннотация — то, что подразумевается.

В общем (лат.).

движения в Эльзасе, созданного Робертом Шпилером, бывшим депутатом Национального фронта, то по послед­ним сведениям, оно насчитывает четырех избранных в Региональный совет, что нельзя недооценивать, но при том это также не впечатляющее число. В любом случае, каждый раз кажется, что избирательный пятипроцент­ный барьер для них трудно преодолеть. Депутаты — сто­ронники Ле Пена и Мегре (последние близки к региона- листам) специализируются на защите диалекта. Более важной представляется деятельность умеренного Дани­эля Хёффеля: он до сих пор, как всегда, бьется, вместе с другими эльзасскими политическими деятелями, за объе­динение двух департаментов, Нижний Рейн и Верхний Рейн, на таких условиях, которые вызывают дебаты сре­ди юристов и политиков15. В свою очередь Мадам Траут- манн, которая была мэром Страсбурга, пожелала боль­шей децентрализации. Это говорит о том, что у вопроса есть будущее, и пример Корсики может оставить «круги на воде» и докатиться до восточных Вогез, притом даже, что жители Эльзаса, со своей стороны, питают отвраще­ние к насилию, сохранив на этот счет отталкивающие воспоминания полувековой давности.