Яндекс.Метрика

Фландрия

 

Французская Фландрия, где говорили на фламандском языке, или Вестхук, в Средние века включала в себя владе­ния Байёль, Берг, Бурбур и Кассель. В 1856 году, когда фламандский диалект был в регионе более сильным, чем в наше время, собственно говоря «франко-фламандская» об­ласть с административной точки зрения находилась в по­хожем положении с большей частью округов Дюнкерка и Хазбрука: и та, и другие были расположены к западу от бельгийской границы и к северу от Лилльского округа (в основном франкоязычного). В 1940 году Эмиль Коорнарт, лучший историк этой микропровинции, утверждал, что примерно 150 000 человек там все еще говорили по-фламандски1. Вестхук, прежде чем стать таковым, был вначале кельтским, затем галло-романским (в точности как Эльзас). Затем он подвергся глубокому германскому влия­нию (или протонидерландскому…) в период с III по V века, и этот процесс полностью завершился во второй половине 1 тысячелетия. Но превратности истории, расслоения и расхождения диалектов привели к тому, что Эльзас примк­нул к немецкой общности, затем к французской, не без ко­лебаний между этими двумя сторонами. Вестхук же в наше время в политическом плане, конечно, находится во фран­цузских пределах, а в языковом плане он лежит на куль­турной периферии нидерландского и фламандского сооб­ществ. Если вернуться к более ранним эпохам, можно кон­статировать, что в период с конца IX века и по 1384 год (начало бургундского владычества) фламандское сообще­ство, взятое в комплексе, тяготело к различным видам вла­сти: «графской» автономии, созданной на базе говорящей по-фламандски этнической общности, и с другой стороны, на границах проявлялись влияния большие и жадные до завоеваний страны (императорская Германия и Франция Капетингов), которые с юго-востока и с юго-запада пока­зывали свое желание расширить свои владения к северным равнинам.

Вестхук, скромная часть более обширной территории Фландрии, отвоеванная у моря и польдеризированная’,

осушенная, возделанная. проявил себя как область инициативы и высоких показа­телей сельскохозяйственного производства с высокой плотностью населения. С первой трети XIV века там на­чинают свирепствовать крестьянские восстания, направ­ленные против феодалов, и освободительные войны: в то время французы в этом регионе представляются врагами и угнетателями, даже притом, что в это самое время в числе местного населения присутствовало профранцуз- ское меньшинство.

Можно ли в качестве исходного символа Вестхука XIV века, незадолго до присоединения его к Бургундии, при­нять такую удивительную личность2, как Иоланда де Бар (1326-1395)?

Удивительная судьба этой женщины в своем роде отра­жает трагедии ее маленькой родины: она была дамой из Касселя, владетельницей Дюнкерка, в восемнадцать лет ос­талась вдовой с двумя детьми, вновь вышла замуж в 1353 году — за брата Карла Злого, восстановила местный замок Мотт-о-Буа, ее красоту воспел поэт Евстахий Дешан, у нее была вторая резиденция в Париже, на улице Кассет (иска­женное «Кассель»?), она то питала вражду к французам, то выступала их союзницей, то же самое по отношению к гра­фу Фландрии; за свою долгую жизнь Иоланда, как о ней рассказывают, отливала фальшивые монеты, бросила в ко­лодец двух каноников и убила третьего (на самом деле он был не кем иным, как головорезом), освободила, а затем бросила в тюрьму своего собственного сына, убила коро­левского судебного исполнителя и одного рыцаря, несмот­ря на право на убежище, вытащила из церкви человека, ко­торого приказала умертвить. Трижды папа Римский отлу­чал ее от Церкви, ее дважды лишали прав на ее земли, Карл V заключил ее в тюрьму, откуда она была освобождена после выплаты выкупа в 18 000 ливров, в самый год ее смерти ее арестовали за долги и она увидела, как ее замок занимают новые бургундские хозяева в 1395 году. И при этом …она присутствовала на мессе каждый день, соблюдала пост по пятницам, жертвовала много денег неимущим девушкам, чтобы они могли выйти замуж, и не меньшие суммы — бед­ным рабочим, то есть, в общем, «занималась благотвори­тельностью»! Она судила частные конфликты в своих вла­дениях и жаловала привилегии и освободительные уступ­ки жителям Дюнкерка и Касселя. Она была в своем роде примером фламандского феодализма перед лицом первых смутных проявлений, ростков современного государства в области, находившейся в столь раннее время уже на пути современного развития…

Такой романтический и необыкновенно живописный образ этой неординарной личности представляет нам ис­торик Эмиль Коорнерт, непревзойденный франко-фла­мандский эрудит, не побоимся тавтологии, из ФФЯ (французской области фламандского языка). В недавно написанной и стоящей внимания диссертации, поддер­жанной Национальной Школой Хартий, Мишель Бюбе- нисек предложил внести некоторые поправки по этому вопросу, рассмотреть некоторые нюансы и уточнил ряд моментов. И снова из этого прекрасного анализа перед нами предстает на первый взгляд образ сильной женщи­ны, сравнимый с другими принцессами той эпохи: можно вспомнить Эрменгарду Нарбоннскую, Альенор Аквитан­скую, Бланку Наваррскую, Бланку Кастильскую, Марга­риту Прованскую. И при этом не забыть о трудностях, стоявших перед женщинами, исполнявшими регентские функции, будь то по праву или фактически. Стремление этих женщин-индивидуалисток к власти, их раннее и трудное вдовство, их сверхчеловеческую энергию (верете­но сильнее шпаги!), их «мужскую храбрость и львиное сердце»… Иоланда была «крупным феодалом, увлеченным своими правами и своей властью», помимо этого она была способна из Фландрии и своего графства Бар вести само­стоятельную политическую деятельность, но при этом по­падала в конфликтные ситуации с крупными государства­ми — графством Фландрским, гораздо более сильным, чем она, затем с герцогством Бургундским, а в особенности с французским королевством. Ее широкие возможности по- глащали и направляли в различные области силы, способ­ные к независимости, при случае воплощенные в Virago ’, в том благородном значении, которое этому понятию дала эпоха Ренессанса.

В Вестхуке бургундский, а затем испанский периоды прошли с 1384 года (приход к власти в регионе Филиппа Храброго) по 1659 год (Пиренейский договор, который

Virago — девушка или женщина с внешностью и манерами муж­чины (фр.).

объявлял о французской аннексии в ущерб испанцам). Этот период был охарактеризован, это всем известно, бесчисленными войнами, следовавшими за различными конфликтами и инициативами: бурный натиск францу­зов после смерти Карла Смелого (1477), репрессии про­тив протестантов со стороны испанцев во времена рели­гиозных войн, победные вторжения армий Ришелье, за­тем Мазарини в течение десятилетий 1630, 1640, 1650. эти военные катастрофы (а также эпидемии) нанесли значительный, но ни в коем случае не глубокий, ущерб фламандской демографии, население все равно остава­лось многочисленным. Они также не нарушили продук­тивность сельского хозяйства региона. На этой земле пе­стрые пастбища с рыжими коровами перемежались «хо­рошо осушенными полями, засеянными злаками, хмелем, красным клевером»3. Текстильная промышленность, при­мером которой может служить мануфактура в Хондшо- оте, приносила дополнительные средства обогащения как небольшим городам, так и деревням. Основным языком, естественно, был фламандский, но французский, начиная с эпохи Позднего средневековья, перестал быть чем-то совершенно незнакомым в стране, усеянной школами, где преподавание велось на местном наречии. Ученость процветала на всех ступенях, будь то низшие ступени — простое обучение грамоте, или высшие — фольклор «ри­торических залов» и библиотек для интеллектуалов, при­сутствовавших в достаточно значительном количестве; они получали свое образование в университетах Дуэ, Лу­вена, даже Парижа… Повсюду царил религиозный дуа­лизм: в XV веке католическая религия была очень силь­на, что тем не менее не исключало вольности нравов как народа, так и клириков4. В XVI веке на волне протестан­тизма и иконоборчества Южные Нидерланды, казалось, моментально устремились в лоно Реформации. С тем же пылом, но следуя в противоположном направлении, в XVII веке католическая контрреформация превращает Вестхук в новый Иерусалим, верный Папе, храмы там Украшаются вычурной барочной живописью Рубенса, Иорданса, а в глубинке — Рейна из Дюнкерка или Ван Ооста-младшего, жившего в Брюгге и Лилле. И те, и Другие в большом количестве писали портреты и карти­ны на религиозные сюжеты.

Процесс французской аннексии в регионе с 1659 года сопровождается обычными для этого проявлениями на­силия. Начиная с первых лет единоличного правления Людовика XIV и до Утрехтского мирного договора (1713) войны в Вестхуке были частыми и опустошитель­ными. В течение полувека граница с Нидерландами, сна­чала испанскими, а потом попавшими под власть Авст­рии, сильно изменилась, какой бы она ни была нестой­кой, разделы были болезненными, в частности для местных землевладельцев, когда через их территорию проходила начерченная кем-то граница. Очень часто эти границы не были определены с желаемой точностью на картах. Не будем брать в пример Дюнкерк, находящийся на полном подъеме своего развития благодаря деятель­ности корсаров и знаменитого Жана Барта. Маленькая гавань станет большим портом! В этом порту в 1661 году насчитывалось 5 000 жителей, а к 1706 году — уже 14 000, и на этом рост населения не останавливался5. Заметим походя, что такова была характерная особенность эпохи Людовика XIV в масштабах Франции. Это «солнечное» царствование было несказанно благоприятно для мор­ских портов, но иногда невыгодно для интересов кресть­янского хозяйства из-за высоких налоговых поборов, взимавшихся с жителей деревень6. На самом деле Вест- хук, исключая Дюнкерк, в период между 1659 и 1713 го­дами страдал от опустошения и массового оттока населе­ния. Боевые рейды воюющих сторон оставляли после себя в момент опустевшие земли, покинутые каналы и ярмарки. Однако на местах к королевской власти Бурбо­нов не испытывали ненависти a priori. Естественно, по­сле аннексии то здесь, то там еще в течение некоторого времени оставались ростки старой преданности испан­ским хозяевам. Добросовестные наблюдатели, посещав­шие эту область, которая должна была стать «севером королевства», всегда считали, что там «нужно освобо­дить умы от испанского влияния». Но Мадрид был дале­ко, гораздо дальше от Берга или Дюнкерка, чем Париж. Да и Вена, где была резиденция императоров Леопольда, Карла или Иосифа, новых хозяев австрийских Нидер­ландов (территории, в общих чертах соответствующей современной Бельгии), тоже не была ближайшим сосе­дом. Кроме того, австрийский монарх в XVIII веке взял в привычку в письменной форме общаться по-француз­ски со своими нидерландскими подданными через пред­ставителей своей администрации на местах.

Вестхук, с этого времени интегрированный во фран­цузское королевство, оказался географически отрезан­ным от говорящего по-нидерландски населения Голлан­дии «австро-бельгийским» блоком, и по этой причине этому региону пришлось склониться (кстати, на доста­точно добровольной основе) к наиболее близкой господ­ствующей культурной традиции, к культуре соседей, другими словами, французов; французская культура рас­пространялась от Парижа через Лилль и захватывала на границе университет Дуэ. Крупные аристократические семьи Фландрии, как, например, Робек, ведущие свой род от Монморанси, сначала выражали недовольство по отношению к новой французской власти Бурбонов, но в конечном итоге породнились с французами душой и те­лом, вплоть до того, что из их рода происходили (они дали своему региону и даже всей области французских Нидерландов правителей) члены военной администра­ции, прославившие семью Робек в эпоху Людовика XV и Людовика XVI. Плюс к тому, христианнейший предок этих двух королей отменил в 1685 году Нантский эдикт. В самом начале он слыл самым добрым католиком из числа монархов. При таких условиях он не мог не вы­звать симпатии у жителей крайнего запада Фландрии, поскольку они уже давно избавились от скандального протестантского меньшинства, объявившегося на их зем­лях в период борьбы с иконами. Хотя они и сохранили, соблюдая крайне малую пропорцию, нескольких торгов­цев — кальвинистов или англикан в торговом сообществе Дюнкерка. Еще один аргумент работал в пользу фран­цузского королевства — французское присутствие в ре­гионе нисколько не вредило достаточному его процвета­нию, начавшемуся после того, как миновал восьмидеся­тилетний период непрекращавшихся войн (1635-1713). Сельское хозяйство Вестхука продолжало развиваться, оно давало лучшие показатели производства в пределах Французских границ, особенное внимание уделяя проме­жуточным культурам, отказавшись от полей под паром и отращивая крупный рогатый скот в хлевах. Производст- *° сукна, конечно, приходит в упадок, но его успешно заменяют производство льняных тканей и изготовление кружев, которые практикуют в деревнях со свободным трудом, освобожденных от мальтузианских корпораций. По правде говоря, торговые возможности Вестхука были ограниченными из-за плохого состояния дорог, которые часто были грязными и покрытыми рытвинами. Но вме­сто этого — о везение! — можно было рассчитывать на водные пути передвижения, бывшие достопримечатель­ностью этих мест, товары перевозились, и торговля шла по великолепным каналам, ничуть не уступавшим ан­тверпенским или голландским.

Короли и их представители воздерживались от вмеша­тельства в систему местной власти. Нотабли страны про­должали следить за бесперебойным функционированием местных органов власти, которые работали еще до фран­цузского вторжения и не прекратили своего существова­ния и после установления власти французов: среди них были муниципалитеты, или «эшевенажи» (то есть подвла­стные эшевену), многочисленные сеньориальные владе­ния, феодальные пережитки, которые еще кое-где выжи­ли, и наконец представители городской и торговой оли­гархии, объединившиеся в региональную ассамблею, называвшуюся здесь департаментом. «Венчали» эту ие­рархию интендант, присылаемый из Парижа, и его упол­номоченные (часто «местного» происхождения), которые разными способами поддерживали контакт с элитой ре­гиона; без лишней грубости они проникали в низшие ин­станции исполнительного самоуправления, обходили их и манипулировали ими свыше, а органы местного само­управления были традиционными и разобщенными. В 1764 году муниципальная реформа Лаверди (так и не проведенная) была нацелена на то, чтобы разрушить су­ществующие порядки: в ходе ее предполагалось увеличить ответственность и самостоятельность состоятельных гра­ждан в городских ратушах. В Вестхуке, где наблюдалось смутное недовольство существующей ситуацией, вдруг стал проявляться интерес к государственности и к тому, выполняет ли она свои функции или нет. И в этом данная область находится в согласии с общей тенденцией, по­скольку, в соседних небольших областях, также чувстви­тельных к духу времени, наблюдается тенденция к выра­жению недовольства.

Образцовая преданность властям со стороны всемогу­щего духовенства (несмотря на попытки светских сооб­ществ держаться от него подальше) гарантирует поддер­жание порядка в пользу спокойствия в регионе, плюс к тому это выгодно далекому французскому правительству. Однако, волнения, ознаменовавшие собой десятилетие 1760-х годов, вносят некоторый элемент нестабильности в образцовую фламандскую церковь. Через некоторое время профессора колледжей, нашпигованные идеями орато- ров-янсенистов и священников, проповедовавших жизнь среди мирян, при Людовике XIV раскрываются для вос­приятия новых взглядов (конечно, с некоторой долей сдержанности!), эти идеи впоследствии одержат верх по­сле 1789 года.

Система образования в Вестхуке, скажем так, была для своего времени очень хорошо развита: почти в каждой де­ревне была своя школа с учителями в треуголках, в восьми колледжах, дававших среднее образование, в головы уче­никам вдалбливали латынь, фламандский язык и совсем чуть-чуть французского, тогда как университеты в Дуэ и Лувене заботились об обучении студентов. В местной сис­теме преподавания французский язык не был обязатель­ным предметом. Несколько указов Людовика XIV по этому вопросу остались практически мертвыми словами. Но в ре­гионе настолько престижно стало говорить на националь­ном языке Парижа и Версаля, что элита в таких городах, как Дюнкерк, Кассель или Берг, стала двуязычной; аристо­краты собирали свои библиотеки, в которых 95% книг были напечатаны на языке французского королевства и лишь 5% — по-фламандски или по-латыни.

В этом крошечном периферийном регионе Франции, где говорили по-фламандски, Французская революция на­шла себе некоторую поддержку. В селах образуются на­родные сообщества, зажиточная буржуазия берет в свои руки значительную часть национальных богатств, фаланга адвокатов, врачей, крупных фермеров, почтовых чиновни­ков составляет конкуренцию многочисленным старым аристократам в местных органах власти. Некий Бушетт, сорокалетний адвокат, проповедует лозунги и идеи яко­бинского клуба. Но в массе своей местные священники, за Исключением нескольких профессоров колледжей, отка­зываются от клятвы духовенства в верности гражданской конституции. Едва языковая изоляция была подорвана, как это стоило клирикам их незыблемого положения. По­мимо этого, в результате рекрутского набора среди моло­дых людей стало проявляться почти шуанство, и послед­ствия этого стали ощущаться в 1813 году в выступлении против «корсиканского чудовища» Наполеона, любителя фламандского пушечного мяса, солдат, так глупо отдавав­ших себя в огонь сражений в России, Германии, Франции. Кризисы, произошедшие из-за революции, войны, конти­нентальной блокады на некоторое время явились причи­нами упадка порта Дюнкерка, такого процветавшего до этого периода: так называемые «патриоты», считавшие свои действия полностью правильными, даже не переиме­новали «Свободную дюнуъЛ Преподавание, несмотря на тщетную попытку офранцуживания со стороны членов Конвента во II году (1794), продолжало вестись на фла­мандском языке, который был языком церкви и данного региона. Правящие классы, поверхностно поддерживав­шие Наполеона, поскольку он нисколько не угрожал их материальным интересам, после 1815 года без всяких уг­рызений совести присоединились к разумному лагерю цензовой монархии.

В XIX веке в результате промышленной революции об­ласть Дюнкерка заметно выделяется из региона и вскоре склоняется к республиканским идеям и социализму. В де­ревнях Вестхука крестьяне, чей труд был эффективным и производительным, управлявшие своими современными плугами, остаются, однако, без всяких раздумий верными местному наречию и традиционной религии. Таково было гармоничное сочетание экономической динамики и кон­серватизма в области языка. Тем не менее проблема выжи­вания фламандского языка встала в 1833 году, поскольку по закону Гизо региональный диалект, как во Фландрии, так и в других областях, немного оттеснялся в системе на­чального образования. Это оттеснение возобновилось в 1866 году Виктором Дюрюи. Естественно, между законода­тельными актами и реальными действиями и фактами су­ществовала большая дистанция, которую в один прекрас­ный день сократили законы об образовании Жюля Ферри. Они сделали образование бесплатным, светским и веду­щимся на французском языке. Обязательная военная служба, принятая в полной мере в годы роста III Республи­ки, могла лишь ускорить процесс смешение молодого насе­ления и облегчить волей-неволей восприятие националь­ного языка.

Еще задолго до того, как стали приниматься крайние меры, при Второй империи, примерно за двадцать лет до закона Гизо, обозначилось движение в защиту языка, куль­туры и традиций Фландрии. В 1853 году, в то самое время, когда в Европе процветало национальное самосознание, Эдмонд де Куссмакер (из Байёля), чартист и судья, осно­вал Французский Фламандский комитет, который стал вы­пускать периодический бюллетень, отмеченный высоким уровнем эрудиции. Сначала он преследовал культурные цели. В нем прослеживалось общее настроение двойного патриотизма: культ малой родины (Фландрии), заключен­ной в большую родину (Францию). Территория полномо­чий комитета простиралась, с точки зрения закона, в преде­лах франкоговорящей Фландрии (на самом деле, в области «валлонского» диалекта), за пределами языковой границы. Речь шла о том, чтобы оживить региональное самосозна­ние, найти свои корни, это относилось к южным Нидерлан­дам, как к областям, где говорили по-нидерландски, так и к областям романского языка. У одного из основателей Ко­митета Луи де Бекера с того времени стали проявляться, отдельно от общей идеи, тенденции к автономии (доста­точно робкие). В 1896 году руководство Фламандским ко­митетом берет на себя каноник Лоотен. Этот священник был другом аббата Лемира, блестящего политика рубежа веков. Роль духовенства во фламандском национальном движении (также как на другом конце французской терри­тории, в воинствующем движении басков) стала крайне важной. В чисто политическом плане волна (или легкое волнение?) ирредентизма обозначилась в Дюнкерке с 1888 года под руководством Анри Бланкерта, направленная про­тив кандидатуры генерала Буланже на местных выборах. Их девизом были слова:

«Мы фламандцы, Франция — не наша родина. Это насос7, выкачивающий себе наш пот в течение долгих веков (sic)».

Буланже победил на выборах, но выступления Бланкер­та стали симптоматичными. Антиклерикальная политика Республиканцев в 1880-е годы, а затем в период с 1902 по ■1905 годы могла лишь вызвать раздражение у некоторых католиков и сподвигнуть их на защиту языка, притом что епископы дошли до того, что отказались говорить на «диа­лекте» во время своих проповедей и служб. Языковая си­туация усложнялась еще и тем, что самобытности «запад­но-фламандских» диалектов Вестхука угрожал, конечно, не только французский язык, но и экспансия других широко используемых языков, таких как нидерландский в Голлан­дии и фламандский в Антверпене и Брюгге.

По окончании войны 1914-1918 присутствовали все предпосылки для разворачивания маленькой семантиче­ской драмы, разыгравшейся в последующие тридцать лет. Ставка не была велика: речь шла об общем количестве го­ворящего по-фламандски населения, которое к 1935 году сократилось до 150 000 человек (также как и количество говоривших на баскском языке во Франции). К ним приба­вилось достаточно большое количество французских или франкоговорящих горожан — жителей Лилля, Сент-Омера и других городов. Они сохранили сознание (историческое) своей принадлежности к бывшим «юго-западным Нидер­ландам», помимо их воли присоединенным к Франции при Людовике XIV. Суть проблемы не лишена, однако, типоло­гического интереса: речь идет о том, чтобы узнать, во что может превратиться достаточно компактная языковая группа в сельскохозяйственном и индустриальном общест­ве продвинутого типа (Северный регион — одна из самых оживленных частей Франции в период с 1910 по 1960 годы с точки зрения экономической модернизации и роста ферм и заводов). В этой пьесе есть центральное действующее лицо, и последние исследования пролили достаточно света на его фигуру — это аббат Жан-Мари Гантуа8.

Гантуа родился в 1904 году в семье врача в Ваттене и выучил фламандский язык, который изначально не был для него родным, в 1926 году при помощи своих друзей, по большей части священников или семинаристов, основал «Vlaamsch Verbond Van Frankrijk», а в 1929 году — ежеме­сячную газету, названную «Фламандский лев». Однознач­но, это общество имело католическую ориентацию, то есть правую и консервативную (предположительно, в наше вре­мя оно было бы ориентировано по-другому, поскольку раз­витие Церкви со времен II Ватиканского собора в анало­гичном контексте предполагало бы совсем другие методы работы). Гантуа со своей стороны со всей очевидностью держится вдали от левого регионального сепаратизма

Валентина Бресля9 и его «Фламандского Меркурия», кото­рый существовал в то же время, что и «Vlaamsch Verbond». Напротив, аббат с самого начала присоединяется к фран­цузскому регионалистскому движению, которое процвета­ло в период между двумя мировыми войнами, и завязывает дружеские связи в его лотарингском ответвлении, в газете 4Die Heimat», а также в Бретани, в Провансе…

В 1930-е годы аббат прекращает полностью свое сотруд­ничество с французским движением, поскольку оно децен­трализовано, и отныне он представляется активистом от лица «великих Нидерландов», или голландского народа, который, помимо Амстердама, Антверпена и Дюнкерка, живет за пределами языковых границ фламандского языка, в направлении Булони, Лилля10 и вплоть до старинной гра­ницы Пикардии и Франции по течению Соммы. Борьба Гантуа и его друзей за фламандский язык проявляется, ес­тественно, в пропаганде фольклора и различных мероприя­тиях по сохранению местных особенностей языка; он сто­ронник католицизма, не приемлющего антиклерикальных и централизаторских выпадов Республики. Во всем этом прослеживается иерархический и «холистический» расчет по социальным вопросам, заимствованный у Морра, но применение ему находится гораздо более широкое: одно­временно Гантуа отрицает свободу совести, как ее пропове­довали гуманисты и сторонники Реформации, не признает философию Просвещения и революции, светское мировоз­зрение в чистом виде, «якобинство абсолютизма и Конвен­та». Раздувание национальных сюжетов приводило читате­лей «Фламандского льва» к выводу о том, что они принад­лежали не к галло-романской общности, как считали раньше, а вели свое происхождение от франков, среди ко­торых фламандцы, во главе с Хлодвигом (?), были истин­ными и лучшими примерами. Завершает картину штрих сдержанного антикоммунизма, ведь в это время, никто не станет это отрицать, сталинская Россия подавала на ред­кость малопривлекательный «пример».

Сумасшедший скачок в мировоззрении случился к кон­цу 1930-х годов, когда Гантуа и часть его окружения, зача­рованные нацизмом, «пересекли рубеж» — от законных требований национального характера их путь вел в направ­лении прогерманских воинствующих настроений. У этих людей изначально безобидные грезы о голландских героях, белокурых и романтических, затем превратились в бред, пронизанный некоторым расизмом. Проигранная война только усугубила положение: в декабре 1940 года Гантуа пишет Гитлеру удивительное письмо, в котором просит для французских фламандцев права быть принятыми, от­ныне вне Франции, «в качестве членов нового германского сообщества». По мере того, как положение аббата в мире духовенства становилось все более нестабильным (карди­нал Льенар освободил Гантуа от его богослужебных обя­занностей), он очевидно растерялся. В его газете в тот пе­риод, когда оккупанты угрожали (в большей или меньшей степени) отобрать у Франции ее северные департаменты, слышались достаточно низкие оскорбления в адрес фран­цузов, которых называли «потасканными щеголями», а еще больше в адрес южан, которых обзывали «полумаврами» и даже «арабами», — в контексте данного периода такие ха­рактеристики были крайне нелестными. Аббат и его друзья организовали фламандский институт, фламандские кон­грессы, которые вписывались в контекст «Новой Европы». Немецкие власти, державшие в своих руках французский Север, не доверяли инициативам пламенного лидера на­ционалистов (они, или некоторые из их числа, сразу заня­ли сдержанную позицию, также как и в Бретани). Напро­тив, «Пропаганда Штаффель» и комендатура СС в Брюссе­ле оказали приспешникам Гантуа поддержку, надеясь за­вербовать себе помощников на местах из их числа. Отсюда возник раскол между Гантуа, враждебно отнесшимся к та­кому позорному сотрудничеству, и наиболее экстремист­ски настроенными его сторонниками.

Влияние «Vlaamsch Verbond», каким бы свирепым оно ни было, где-то в большей, где-то в меньшей степени, в начале сороковых годов, оставалось ограниченным, не­смотря на все усилия пламенного проповедника, стоявше­го во главе. Эта группа, даже в своем маленьком регионе, так и не приобрела настоящей известности (неприятной) … вплоть до «чистки» 1944 года, в ходе которой она по­служила, естественно, легкой мишенью. Парадоксально, но деятельность этой организации, представлявшей собой крошечную сеть (однако, не лишенную символической важности), во время оккупации максимально разверну­лась в регионе Лилля-Рубе-Туркуана, который оказался более восприимчивым к такого рода пропаганде, чем сама

область нидерландского языка в Дюнкерке и Касселе. В Лилле и его окрестностях выплаты членских взносов и подписка составляли, тем не менее, примерно несколько тысяч человек; многие сочувствующие данной организа­ции довоенного времени, обеспокоенные прогерманской направленностью, которую приняли ее лидеры, поспеши­ли от нее отвернуться. Аббат превратился (по старой сво­ей привычке) в «многофункционального деятеля», писав­шего в своей газете и для других издателей под несколь­кими различными псевдонимами; он сам написал, при­крывшись одним из своих псевдонимов, рецензию на свои собственные книги, в которой галантно упрекал самого себя в избытке терпимости… Примечательный факт — сторонники движения, та самая горстка людей, были да­леки от того, чтобы питать глубокую и настоящую симпа­тию к нацизму, даже если они и выражали ее так глупо, как того требовали их интересы. На самом деле они оста­вались католиками и консерваторами, наполовину под­верженными влиянию Морра. Их настоящая идеология имела мало общего с идеологией Гитлера.

В период после освобождения от нацистов эту интел­лектуальную и политическую команду ждала довольно жестокая расправа, поскольку она, как и множество других, попала в западню, расставленную историей. После не­скольких лет тюремного заключения Гантуа в 1949 и 1954 годах публикует под псевдонимами (опять!) разные книги, в которых он отныне предстает сторонником европейского федерализма и упорным регионалистом. Учитывая его жизненный путь и его изначальные успехи, после которых он «оступился на ровном месте», этот двойной выбор пред­ставляется достаточно разумной уловкой.

Гораздо более тяжелыми оказались судьбы некоторых из руководителей крошечной «Лиги прав Севера», родив­шейся в результате отделения11 от Гантуа в конце 1943 года; эта «мятежная группировка» была ультраколлабора- Ционистской, во многом превосходя в своей правой на­правленности (но стоит ли говорить о правой направлен­ности в данном случае?) удивительного аббата из «Vlaamsch Verbond»; главой этой Лиги Севера был доктор Пьер К., «фанатичный расист», считавший себя немцем, Перепрыгнув через промежуточный этап (ставший беспо­лезным) фламандского языка, чтобы телом и душой привязаться к тевтонскому языку! Пьер К. был персона­жем в духе Брейгеля, но брейгелевский дух у него был ка­тастрофически поражен крайним нацизмом. «Моложавый, задиристый, вспыльчивый, неорганизованный…чистой воды нацист!» Он пытался, без особого успеха, вести вер­бовку в войска СС. Его приговорили к смерти и расстреля­ли в июле 1946 года, также как и двух других лидеров его группки, Пьера М., ветерана Восточного фронта, казненно­го в августе 1946 года, и Антуана С., ответственного за вер­бовку, расстрелянного в Лилльской крепости в июне 1947 года за участие в некой «бригаде Ангелов» (sic) . Эти трое ни в коем случае не были ангелами, как раз наоборот, но финальный «счет» — три расстрела — кажется тем не менее a posteriori несколько чрезмерным, особенно в глазах «мяг­косердечных», каковыми мы в действительности стали, оп­равдывая название, со времени «бадинтеровской» отмены смертной казни12.

К великому счастью, судьба «Zuid Vlaamsch Jeugd», ре- гионалистской молодежной организации, сложилась не так печально. Ее члены должны были в обязательном порядке быть «местного» происхождения, то есть родиться к северу от Соммы, и юноши назывались там «львятами», а девуш­ки — «чайками». Странное сочетание… Сначала они собра­лись в Лилле (1943), их объединяющим кличем было «Нои Zee!» (Держись на море!). Поскольку они испытывали смут­ную враждебность по отношению к союзникам, «шестое чувство» подсказало им привести в порядок организацион­ные структуры, которые они посчитали необходимыми (ге­неральный секретариат и др.), в июне 1944 года… Руководи­тели ZVJ, alias’ JRF, «оказались в тюрьме несколько недель спустя», и в конце концов в декабре 1946 года получили свои приговоры, но их сроки заключения уже были в доста­точной мере перекрыты долгим заключением до суда13.