Яндекс.Метрика

Лотарингия

 

Лотарингия, конечно, не фигурировала бы в нашей ра­боте среди меньшинств нелатинского происхождения, если не было бы такого важного эпизода в истории вторжения германских племен в VI веке, когда франки и алеманны пе­ресекли Рейн и осели на галло-романской земле. До этого времени Лотарингия (это название появилось в таком виде позже, лишь в эпоху Каролингов) принадлежала к галль­ской общности, сначала кельтской, а затем романской. Можно предположить, что вторжение армии Цезаря в эту прирейнскую область с 58 по 52 годы до нашей эры ко все­му прочему имело целью (в частности) сдержать дальней­шее продвижение германцев, которое все равно произошло несколько столетий спустя. В I и II веках нашей эры город Мец и его окрестности переживали период процветания, что показывают открытые в ходе современных раскопок останки терм, амфитеатров, мозаик. Однако начиная с се­редины III века и до начала V века народы «германского» происхождения (как сказали бы в наше время) перемеща­ются к западу, не без насилия, и передвигают языковую границу: она отныне движется к юго-западу в нижнем тече­нии Рейна и сокращает галло-романскую «шагреневую кожу». Таким образом, еще в наше время германоговоря­щее население присутствует в районе Тионвилля, Сент-Авольда, Форбаха, Сарегемина, Биче и Саребурга. Семантический пунктир мог претерпеть некоторые изме­нения с конца 1-го тысячелетия1: из латинского языка ро­дились диалекты, а затем французский язык, и он вобрал в себя несколько населенных пунктов на северо-восточной границе немецких диалектов; однако наследие масштабных перемещений германцев и франков наложило значитель­ный отпечаток. В любом случае германские влияния разви­ваются в эпоху поздней Античности и при Меровингах в пределах ограниченной территории … и даже в ограничи­вающих пределах. В противовес германизации выступают, синхронно или нет, процессы романизации, характеризую­щие эпоху конца Римской империи. Таким образом, вино­градники, принесенные с юга, были посажены недалеко от Меца именно в последние десятилетия III века (лотаринг­ские «серые вина» останутся знаменитыми). И прежде все­го в это время происходит становление христианства, и главное его продвижение на территории между Мёзой и Сааром приходится в основном на период после 300-350 годов; для окончательного утверждения и приобретения статуса единственной религии ему понадобится еще не­сколько веков.

Факты «вульгарного», или местного, языка должны быть рассмотрены на их истинном месте: клерикальная элита региона, как и повсюду, в середине первого тысяче­летия говорила на латыни, и ее мало занимали патуа, как тевтонские, так и романские, на которых «бормотала» чернь. Крупные политические образования (Австразия в VI веке, Лотарингия в IX веке, откуда происходит совре­менное французское название «Lorraine») с радостью пере­шагивают символические барьеры, которые нарисует post fastum Атлас диалектов: они формируют объединения двух культур (из которых Бельгия сохранилась до сих пор, к северу от Одён-ле-Тиш или Муаёвр, как самое значитель­ное из остаточных явлений этого процесса).

Естественно, мы не будем рассматривать телеологиче­скую точку зрения на историю. В том, что Лотарингия в конце концов стала французской, было бы неправильно видеть, что таким было ее скрытое подсознательное при­звание. На самом деле, в начале X века Лотарингия еще склонялась к германской общности2, но внутри нее начи­ная с 959 года обособлялась верхняя Лотарингия, кото­рую позже и назвали «Lorraine», то есть собственно гово­ря нынешняя Лотарингия. При воцарении династии Ка- петингов с 987 года к востоку от Мёзы и Соны все больше проявляются тенденции к независимости так на­зываемой Francia media, которая впоследствии в Лота­рингии, Бургундии, Франш-Конте будет противостоять всевозможным соблазнам со стороны королей и импера­торов, как западных, так и восточных. Это было чудо по­литического равновесия, но все же время от времени приходилось выбирать себе лагерь: «герцогство Лота­рингское» упоминается под таким названием с начала X века, а в 1214 году при Бувине герцог Лотарингский вме­сте с императором Оттоном дает сражение против Фи­липпа-Августа… и оказывается в стане побежденных. На протяжении эпохи Средневековья выбор в пользу импе­ратора остается основным: например, во второй полови­не XIII века герцог Лотарингский Ферри III на своих се­веро-восточных землях, от Биче до Сьерка, утверждает «немецкий суд бальи» (окружной суд. — Прим. пер.), го­ворящий в основном по-немецки. Само герцогство функ­ционирует как спутник (в большинстве своем говорящий на романском языке) имперского конгломерата, где на­чинает уже заниматься заря эпохи германизации Габс­бургов. И напротив, графы Бар, что на западных склонах лотарингских земель, с начала XIV века проявляют склонность оказывать знаки почитания французскому королю за свои владения на левом берегу Мёзы3. Таким образом материализуются несколько общностей разных культур! Они делают из Лотарингии духовный фьеф «Ро- мании», спонтанно обращенной к Бургундии, Шампани, области Льежа и Франции, однако в плане власти в строгом смысле слова, главные сюзерены находятся все же к востоку от Рейна. Плюс ко всему, власть француз­ской монархии уже начинает распространяться по дру­гую сторону Мёзы: клирики и лотарингские дворяне по­лучают свои пребенды* и владения как от немецких кня­зей, так и у Капетингов. За Мёзой, от самой Шампани располагаются тамплиеры и госпитальеры. Лотарингские епископы, полуцерковные, полусветские феодалы, начи­ная с XIII века все чаще являются выходцами из аристо­кратических семей королевства Французского. Местные дворяне женятся на девушках с запада. Вот сколько было причин для «глубинного» офранцуживания — социаль­ных, аристократических; в ходе этих процессов немецкий язык был оттеснен к северо-восточным границам герцог­ства и занимал достаточно скромное место. И огромная поэма «Деяния лотарингцев» (XII—XIII вв.) — эпическое произведение в стихах с невероятным количеством доба­вок в тексте, относящихся к разному времени, было го­раздо ближе (учитывая разное время написания) к «Пес­не о Роланде» или к произведениям Кретьена де Труа, чем к «Нибелунгам». А в области искусства в Лотарин­гии всем известный переход от романского стиля в архи­тектуре к готике связан с преобладанием французских влияний в зодчестве, которые пришли на смену старому стилю постройки церквей, более всего находившемуся под влиянием архитектуры Прирейнской области, Трира или Италии. Есть и более прозаические примеры: около 1300 года представители Капетингов проникли в Верден, Туль и Барруа под предлогом того, чтобы утвердиться там в качестве третейских судей или честных «посредни­ков» при разрешении местных конфликтов. В 1346 и 1356, когда уже рассеялись все воспоминания о Бувине, лотарингская армия выступила вместе с французами и потерпела сокрушительное поражение при Креси и при Пуатье — в несчастье тоже могут рождаться союзы. Вме­сте оказаться наголову разбитыми… Несмотря ни на что герцогство Лотарингское играет роль амортизатора: оно сглаживает возможные столкновения между Империей и Францией, при этом не становясь полностью частью од­ного или другого из этих государств. Крестьянские сво­боды, в соответствии с хартиями вольностей Гатине или Аргонны, могли, конечно, распространиться за Мёзу, но

Доход с церковного имущества.

в очень малой степени — на Мозель. Из-за Столетней войны, ослабившей Францию, Туль и Верден вновь ока­зались в гравитационной зоне Империи. Но в XV веке эта короткая склонность к Германии, казалось, рассея­лась: Лотарингия, где выросла Жанна д’Арк, символ французской девы, уже оказалась одной из сторон в гра­жданских войнах Французского королевства; графы Бар поддерживали Арманьяков, герцог Карл II — Бургиньо- нов. Как только закончилась война с англичанами, ан­жуйские принцы, происходившие из рода Капетингов, благодаря выгодному династическому браку получили в свои руки Лотарингию и, как и их предшественники, продолжали балансировать между двумя лагерями. Но на этот раз им пришлось балансировать между францу­зами и бургундцами (и те, и другие говорили по-фран­цузски), отчего тень Германии, и так далекая, совсем ис­чезла. Что касается собственно культуры, то здесь нет места для двусмысленности: автор автобиографии и ис­торик Филипп де Виньоль, родившийся в 1471 году, ко­гда писал о прошлом Меца, решил заменить в своих тек­стах французский язык местным диалектом, имеющим романское происхождение.

Однако коренной стратегический переворот случился позднее, а именно его можно датировать 1551-1553 года­ми («путешествие в Германию» Генриха II и результатив­ные завоевания этого короля, оставившего погоню за итальянскими миражами в пользу города Мец). Вплоть до середины XVIII века «Франция» могла проникать со своими влияниями в лотарингский край всеми возможны­ми способами, однако она оставалась, несмотря на присое­динение некоторых значительных владений, в своих дей­ствующих границах (Мёза, Сона, Рона …), и эти границы лишь немного передвинулись за пределы восточной гра­ницы, установленной по Верденскому договору (843) во времена Карла Лысого. Конечно, в состав королевства во­шли Дофине (1349), Бургундия (1477) и Прованс (1482). Но после потери Франш-Конте (1493) эти завоевания «за пределами Соны и Роны» обозначают геополитический путь, ведущий в юго-восточном направлении, короче гово­ря, в сторону Италии (по достаточно новому, но ставшему впоследствии каноническим, маршруту «Париж-Ли­он-Марсель») более, чем в сторону лотарингского, даже германского востока. И лишь тогда, когда протестантская религия ворвалась в Германию, и французскому королю представились возможности маневров и союзов с немецки­ми князьями-лютеранами против католического императо­ра, именно с 1551 года стал проходить процесс мучитель­ного пересмотра политики Валуа. Используя поддержку Саксонии и некоторых других государей-протестантов, Генрих II и Франциск де Гиз, непревзойденный полково­дец из рода герцогов Лотарингских, вырвали Мец из рук Карла Пятого (1552-1553). Это продвижение французов способствовало еще большему ослаблению влияния Габс­бургов в регионах: они только что4 вынуждены были при­держиваться умеренной политики в Швейцарии, в Нидер­ландах… Также после 1550-1560 годов проблемы в самой Франции (борьба с гугенотами и др.) привели к тому, что в восточных ее провинциях осознавали все больше и больше их значимость: во время религиозных войн наши лотарингские герцоги при непосредственном участии сво­их двоюродных братьев Гизов, придерживавшихся ультра- католической направленности, оказались замешанными в сеть интриг времен гражданских войн Валуа. Одновре­менно в Нанси Карл III (умер в 1608 году) ударился в подражание абсолютистским образцам, как их практико­вал (в большей или меньшей степени…) Генрих IV в Па­риже. Епископат Меца и герцогство Лотарингское уже были сами по себе носителями французского культурного влияния, однако к северу от границы Лонгви-Сарбург ря­дом с ними присутствовало германоговорящее меньшин­ство в архидиаконате Сарбурга, если быть точными, а так­же в области «немецкого суда бальи», который оставался наследием древней традиции5; он был сосредоточен в ме­стности Водреванж6. В 1609 году Генрих IV выдвинул идею (вскоре осуществленную на практике) о создании французского центристского парламента, заседающего в Меце.

Перед лицом религиозных противоречий, как в Лота­рингии, так и в Германии, Ришелье, гениальный человек, ограничился тем, что пошел по стопам Генриха II и Франциска де Гиза при взятии Меца. Но на этот раз, учи­тывая личность кардинала, он шел семимильными шага­ми. Лотарингский герцог Карл IV, владевший этим титу­лом с 1624-1626 года, сражался при Белой горе7 вместе с императорскими католическими войсками против богем­ских протестантов. Большего и не понадобилось, чтобы вызвать у Ришелье неискоренимый агрессивный рефлекс, направленный против Габсбургов, который обрушился на этого их сторонника из Нанси, происходящего из венской династии. Тогда Ришелье стал рассматривать план «укре­питься в Меде» (где французские силы уже присутствова­ли) «и продвигаться, если возможно, к Страсбургу, чтобы обеспечить себе вход в Германию». Это не значило вос­становить естественные границы, а означало завладеть «по ходу дела» (как в шахматах, еще один раз) в севе­ро-восточном направлении романскими и германскими полями той Франции, которую еще невозможно было предвидеть, которой только предстояло родиться; все это имело целью повлиять на судьбы Германии и избежать того, чтобы клешни Габсбургов (империя плюс Испания) не захлопнулись над Францией. Был ли это параноидаль­ный страх или предлог для территориальной экспансии королевства? Вероятно, и то, и другое понемногу. Эти умопостроения Ришелье стояли у истоков достаточно су­щественного территориального расширения Франции, «приумножения владений государства», как в предшест­вующую эпоху выразилась Кристина Пизанская.

В период с 1630-х по 1660-е годы монархия Бурбонов, в равной степени со своими тогдашними главными врагами, была виновницей нескольких военных кампаний, негатив­но сказавшихся на экономической и демографической си­туации в герцогстве, которое в это время служило перева­лочным пунктом для войск и подвергалось жестокому раз­граблению; чтобы убедиться в этом, достаточно будет про­смотреть гравюры Калло; таким образом, королевская власть захватила Лотарингию, установила там парламент (наконец реализовалась идея Генриха IV), интендантскую службу, суд бальи, и наконец, укрепившуюся структуру знаменитых «трех епископатов» (Мец, Туль и Верден). От­крылись пути для французской интервенции в Голландию, на немецкие прирейнские территории, в Эльзас. Устанав­ливается новый французский «Северо-восточный союз» (Лотарингия, Эльзас, а вскоре Франш-Конте), и в нем дос­таточно большое количество населения (в Эльзасе и на территориях, из которых сформировался нынешний депар­тамент Мозель) говорило по-немецки или на некоем подобии немецкого языка. Продолжение проходило иногда в менее трагическом духе, но было таким же. «Если бы в Лотарингии были Альпы, она была бы Савойей», — доста­точно красиво выразился герцог Сен-Симон, чью форму­лировку я здесь привожу. Но эта крупная восточная про­винция, расположенная на равнине, доступной всем вет­рам, несмотря на несколько горных склонов, теперь была безвозвратно отдана на разграбление периодически прохо­дившим через нее войскам, и кроме того, династические и другие конфликты привели к окончательному переходу герцогства в руки французов (однако оно попыталось вос­создаться в 1660-х годах, но эта недолговременная попытка была несколько смешной).

С 1670 по 1737 годы серия военных вторжений Людови­ка XIV и Людовика XV в Лотарингию (в результате кото­рых то терял свою власть, то вновь восстанавливал свои полномочия герцогский род) привела к принятию изобре­тательного решения, которое в период с 1737 по 1766 годы подготовило окончательное присоединение провинции к французской государственной системе: король заключил соглашение со Станиславом Лещинским, бывшим королем Польши, ставшим в начале упомянутого периода герцогом в Нанси, что непосредственно после его смерти его владе­ния перейдут к французской короне. Два талантливейших человека, маршал Бель-Иль и интендант Ла Галезьер, управляли эти последние годы так, что условия в Лотарин­гии стали гораздо более благоприятными, если сравнивать с прискорбными событиями XVII века. Население региона растет, растет и уровень грамотности. Прекрасная площадь Станислава в Нанси построена в рамках перспективы, изо­бражающей литургию принца8: она «находит свое логиче­ское завершение в статуе Людовика XV», на которого все указывает как на нового хозяина положения, он невидимо управляет Станиславом9. На более низких ступенях соци­альной лестницы можно говорить о том, что благодаря вы­ращиванию и широкому потреблению, как у немцев, карто­феля могли поддерживать свою жизнь крестьяне и город­ская беднота, чей уровень жизни не всегда был достойным.

В период с 1766 по 1871 годы в Лотарингии присутст­вие и могущество власти французов сочетается с тем, что в Мозельском регионе продолжают говорить по-немецки, хотя подчиняются французам почти без проблем. Мозель при Людовике XVIII, если руководствоваться цифрами, был одним из департаментов, где менее всего сопротивля­лись записи на обязательную военную службу, а также этот департамент давал армии наибольшее количество добро­вольцев10: таким образом, интеграция Мозельского депар­тамента во французскую государственную систему прошла без особенных конфликтов, при соблюдении уважения к языковому своеобразию этого небольшого региона. Это был, вероятно, процесс национального «осознания»: рево­люционные церемонии в Федерации в 1790 году преврати­ли «подданных» в «граждан», которые отныне могли ста­новиться подданными (в принципе…) по своей доброй воле. Особенно вставал вопрос законности: еще примерно за двадцать лет до революции население Форбаха или Сар- бурга шло, не жалуясь, по пути своего Лотарингского госу­дарства, Франция же его «проглотила» самым что ни на есть законным путем благодаря тому самому элегантному решению, которое по этому вопросу состряпало Версаль­ское правительство с помощью Станислава, столь же по­корного, сколь и выступающего его сообщником, посколь­ку он был тестем короля. Тот факт, что наполовину лота­рингский аристократ Шуазёль сумел на несколько лет обеспечить французскому государству министерское управление, облегчил северо-восточным областям, присое­диненным к Франции в 1766 году (время смерти Станисла­ва), переход к тому, что вскоре стало «великой нацией». И какие бы потрясения ни пережила Лотарингия во время Французской революции и позже, во время маленьких ре­волюций XIX века (1830, 1848), эти проблемы коснулись лишь в незначительной степени языковых различий — эти различия делают регион неоднородным, но не делят его на части. Помимо прочего наблюдаются вполне понятные раз­личия в поведении между говорящими на разных языках. Говорящие по-немецки жители Лотарингии, от времени правления Людовика XVIII до III Республики, гораздо охотнее эмигрировали в Северную Америку, чем их сооте­чественники, говорившие по-французски. Германоговоря­щая Лотарингия, более сельская и традиционная, чем дру­гая ее часть, из-за этого оставалась менее грамотной, чем ее «соперница».

Из-за аннексии Лотарингии Бисмарком в 1871 году выходит на поверхность, или возникает, без далеко

идущих последствий, но не без трагедий, затянувшихся на годы, политико-языковой вопрос, касающийся Лотарин­гии, или, если быть точным, Мозеля, где ранее наличие местного диалекта не создавало исторических проблем и не провоцировало конфликтов, достойных называться конфликтами.

Присоединение к Германии в 1871 году мозельской Ло­тарингии, от Тионвилля до Сарбурга и от Меца до Биче, сформировало из всех этих областей «Эльзас-Лотарин­гию» (немецкую), которая до этого времени не существова­ла как «единство в двойственности»; эти области были по­ставлены под управление штатгальтера в Страсбурге и в отдельных местах под власть президента (немецкого) Ло­тарингии. В то время, когда, как мы уже сказали «предан­ность королю» постепенно уступает место «преданности языку» как критерию национальной принадлежности, это присоединение двойной провинции к рейху, которое осу­ществили на основе языковых данных или придуманных вокруг этой проблемы предлогов, грозило грядущими не­счастьями: этим во многом объясняются причины взаим­ных противоречий между Францией и Германией, послу­живших одной из причин Первой и даже Второй мировых войн. Эти войны оставили после себя миллионы и даже де­сятки миллионов погибших (1914-1945).

С 1871 по 1913 годы из-за тяжело устанавливающейся политики завоевателей (см. количество протестующих го­лосов на выборах в Лотарингии в первые годы периода присоединения к Германии) часть говоривших по-фран­цузски жителей эмигрировала, в частности многие пред­ставители элиты; также можно констатировать развитие германского большинства в городе Мец (который до того времени был полностью латинским, затем романским, и наконец французским — со времен Римской империи и до эпохи Наполеона III).

За бешеной милитаризацией аннексированной террито­рии в период с 1871 по 1913 годы последовала новая мощ­ная волна германизации Мозеля с 1914 по 1918 годы. Та­ким образом новый, «тевтонский» Мозель, родившийся при военной и промышленной поддержке империи Виль­гельма в эпоху быстрого развития черной металлургии, противостоит сельской и архаичной германоговорящей Лотарингии, какой она была всегда. Немецкий ирреден тизм , проявившийся эффектом бумеранга в период между двумя мировыми войнами, когда Франция восстановила свои силы, заранее получил решительную поддержку бла­годаря такой германизации «второй волны», которая легла на мирный германский субстрат, который, в свою очередь, обязан своим возникновением завоеваниям позднеримской эпохи. В то же время в другой области, вокруг Нанси, уси­ливаются проявления французского национализма, певцом которого был Морис Барре со своей «Колетт Бодош» — ге­роической девушкой из Меца, которая, руководствуясь патриотическими соображениями, отказалась от брака с очаровательным профессором-педантом, происходившим прямиком из Прусса в Мозеле.

Какими бы ни были отклики со стороны приверженцев французского влияния, которые вполне можно понять, нельзя отрицать, что в эпоху Бисмарка и Вильгельма гер­манизм, одновременно старый и новый, набирал силу или восстанавливал былую мощь в Лотарингии, сосредоточен­ный вокруг Меца. В ретроспективном порядке это нагляд­но иллюстрируют события периода между двумя мировы­ми войнами; в 1923 году в новом французском департамен­те Мозель прошел ряд забастовок в знак солидарности с рурскими шахтерами, недовольными французской оккупа­цией. В 1926 году германоязычные крестьяне, обеспокоен­ные антирелигиозным и направленным против конкордата (и безрассудным) наступлением Картеля левых сил, не ос­тались равнодушными к манифесту «Хайматбунд», кото­рый требовал для них «Хайматрехт»11. А осенью 1939 года французские военные в Мозеле, посланные издалека и рас­положившиеся на франко-германской границе, столкну­лись в этих местах с некоторыми проявлениями агрессии в свой адрес и с преданностью Германии в рамках крошечно­го, даже микроскопического региона12.

1940-1944! Как и в Эльзасе, здесь понадобилось быть завоеванными (и это завоевание, если подводить итоги, оказалось на редкость непродуктивным и самоубийствен­ным) нацистской Германией, отправлявшей молодых жи­телей Мозеля на верную гибель на русский фронт и по-

Ирредентизм — политическое и общественное движение в Ита­лии (конц XIX — начало XX века) за присоединение к Италии по­граничных земель с итальянским населением (БСЭ. Т. 10. С. 449).

ставившей Лотарингию в подчинение гитлеровскому пан­германизму, радикальному и угнетающему, чтобы искоре­нить впоследствии, начиная с 1945 года (Мец был освобо­жден только в ноябре 1944 года), ирредентизм, который внедрила в регионе за столетие до того власть Бисмарка, проявившая себя как ученик чародея в грядущих катаст­рофах: это последнее немецкое завоевание в 1940-1944 годах отмечено in situ созданием, трагического и одновре­менно народного события, германского общества Лота­рингии — Deutsche Volksgemeinschaft in Lothringen — кото­рое позже обрело силу (в июне 1942 года) и несколько не­дель спустя объявило, что в нем насчитывалось 217 000 членов (конечно, это были фантастические цифры на 700 000 жителей аннексированной территории!). Естест­венно, за этим последовали массовые исключения и вы­черкивания из списков, что не могло не случиться в по­добном процессе, во многом напоминающем политиче­скую фикцию. В частности, номинальными лидерами это­го Volksgemeinschaft числились скульптор, агроном и поч­товый служащий, местные жители или из приграничной области13. Настоящим лидером, очевидно, был печально известный Жозеф Бюркель, гаулейтер Вестмарка (Запад­ной Марки), включавшей в себя Саар, часть Палатината и в чисто административном порядке, хотя и в таком поряд­ке это причиняло много вреда, аннексированную часть Лотарингии14.

Сейчас германоязычное меньшинство в Лотарингии продолжает существовать (хотя и переживает свой закат). Там есть или были местные газеты на Hochdeutsch. Там смешались законный культ маленькой области и предан­ность и неукоснительное подчинение французской власти. В лице политика Роберта Шумана, наследника двух куль­тур, ностальгия по славным временам счастливо трансфор­мировалась в общеевропейский идеал, способный наконец преодолевать границы.