Яндекс.Метрика

Руссильон

 

Начиная говорить о Руссильоне, мы впервые подходим к тем многочисленным южным меньшинствам, чей язык не германского, не кельтского, не доиндоевропейского проис­хождения, а напрямую происходит из латыни. Этот регион, расположенный в «самом сердце юга» Франции (современ­ной), был населен раньше иберийскими, или, по меньшей мере, подвергшимися иберийскому влиянию в течение по­следнего тысячелетия до Рождества Христова1 племенами. Он получил первые элементы своей будущей культуры (латинской, позже ориентированной на Каталонию) во времена римского завоевания; оно осуществилось благода­ря усилиям Домиция Агенобарба в конце II века до нашей эры. Дорога Домиция, которую начали строить в 121 году, соединила постепенно и поэтапно Италию с Южной Галли­ей, затем с юго-востоком Испании, и прошла по Руссильону, увековечив хотя бы имя, если не память Агенобарба. Этимо­логия названия «Руссильон» восходит к названию укреп­ленного римского города «Руссино», где в древние времена занимались металлургией. Руссино стал римским городом с форумом, курией, термами и главным городом «городка», на самом деле представлявшего собой значительную по территории область, разделенную на несколько «областей» (pagi); они, в свою очередь, соответствовали историческим зонам Валлеспир, Конфлан, Сердань и собственно Рус­сильон. Пшеница с равнины и железо, добываемое из мест­ной руды, экспортировались в Рим. Плюс к тому, в то вре­мя этот регион не имел особо оригинальных характери­стик, поскольку был латинизирован в том же порядке, что и обширная нарбоннская территория. Там продолжали су­ществовать старинные культы сельскохозяйственных бо­гов, когда обожествляли озера, источники, деревья, скалы. Также там почитались в классических традициях и боги, привнесенные римлянами, то есть Юпитер, Меркурий, Ве­нера, Диана и Аполлон. Все это продолжается до тех пор, пока на местах не вводится христианство, а происходит это в III и особенно в IV веках. Из-за вторжений германцев го­родские структуры приходят в состояние серьезного упад­ка в период с III по V век. На самом деле, ослабление горо­дов началось еще до прихода племен с другого берега

 

Рейна. Среди них наиболее многочисленной группой за­воевателей были вестготы, которые начиная с 413 года обосновались на современном юге Франции и на севере Испании. Они явились одним из многочисленных элемен­тов, придавших Руссильону и Окситании характерные особенности, отличавшие их от галло-франкского сме­шанного населения, слегка делатинизированного, которое в ту эпоху можно было увидеть в северной части «Фран­ции». Вестготская элита смешалась с местной аристокра­тией; благодаря этому она без труда взяла в свои руки ме­стные рычаги управления империи, Церкви и денежного оборота. Начало вассальной системы подчинения родилось под властью новых хозяев. Не являлось ли это в примитив­ной форме тем, что превратилось потом в средневековый феодализм?

Что касается мусульманского завоевания, то оно в це­лом оказалось всего лишь коротким эпизодом, с 720 по 759 годы нашей эры. Однако оно было. В большей степени, чем это ранее предполагали историки, настоящим катак­лизмом, «разрывом цепи, мало которых примеров в истории2»: на самом деле, из архивов исчезли тексты, спи­ски епископов прервались, происходило искоренение вест­готских монастырей, носителей блестящей латинской культуры, от которой ничего не осталось; память о место­положении и даже название того или иного аббатства мно­жество раз были стерты. Когда христианская армия Пипи- на Короткого вновь отвоевала эти земли у мусульман, в 759 году произошла повторная интеграция этих террито­рий на этот раз уже в галло-франкскую общность, где вы­зрела впоследствии средневековая Каталония. Изгнание Пипином арабов позднее расценят как предтечу каролинг­ского освобождения. Благодаря ему на современной терри­тории Каталонии была образована Испанская марка, соз­данная после 801 года, одновременно с которой появился Готский маркизат, в состав которого входили руссильон- ские земли. Это был род защитной зоны против мусуль­манской угрозы, которая еще долго продолжала нависать над этим регионом. В VIII веке образовалось собственно графство Руссильон, чей административный центр совпал с древним Руссино. Вестготская традиция умерла, несмот­ря на то, что она оставила после себя след в области права3: регион стал вновь тем, чем никогда не переставал быть — латинской землей. Романская традиция будущей «север­ной» Каталонии еще больше усилилась благодаря имми­грации испанцев, идущей с юга (Hispani). Часто это были знатные люди, спасавшиеся от мусульманского владычест­ва. Среди них можно было встретить и арабов, обращенных в христианство. По договору на владение землей («апри- зион»), заключенному на выгодных условиях, эти новые поселенцы должны были распахивать новые, нетронутые земли, которых в малонаселенном Руссильоне было еще много. Плюс к тому, вся область была покрыта сетью бене­диктинских аббатств, из которых часто уходили беглые мо­нахи, также происходившие из Испании, и вскоре бенедик­тинцы прославили себя романской архитектурой Сен-Ми- шель-де-Кюкса.

На массиве между Валенсией и Нарбонной тысячный год совпал со временем некоторой раздробленности — это постепенно зарождалась Каталония. Регион был разорван на разнообразные графства, среди которых был и Рус-сильон. Местные «касики» того времени были круп­ными землевладельцами или военачальниками: часто в обеих категориях выступали члены одной семьи, одни и те же люди. В полукрепостнической зависимости от них на­ходилась крестьянская чернь, вынужденная следовать «дурным обычаям». В такой обстановке раздробленности обозначилась попытка региональной централизации, кото­рую осуществили, с юга на север, графы Барселоны. Они не проявили активности в вопросе реконкисты против ис­лама. Но начиная с XII века они добились прямого господ­ства над северокаталонскими графствами; им даже удалось около 1120 года установить свою власть над всем побе­режьем Лионского залива от Прованса до подступов к устью Эбра. По окончании долгой процедуры, начавшейся в 1137 году, Рамон Беренгер IV, граф Барселоны, взял в жены Петрониллу, наследницу Арагонского королевства. В следующем столетии, несмотря на некоторые преходящие неурядицы, арагонско-каталонский королевский дом, объе­диненный, таким образом, изначально династическим сою­зом, представал во всем своем королевском блеске (в пря­мом смысле слова). Власть и могущество этой династии опирались на устойчивую базу — стабильный рост населе­ния, мелиорацию земель, которые по необходимости оро­шали или осушали, торговлю с исламским Магрибом, письменную фиксацию местных обычаев, представитель­ную власть кортесов. В городе Перпиньяне, чье название известно с 927 года, существовал муниципальный орган власти, другими словами, консулат, с 1157 года, даже рань­ше, чем в Барселоне. Каталанский язык, появившийся из неуступчивой латыни, постепенно, кусками и отрывками, возникает в письменных документах начиная с XI-XII ве­ков. В 1258 году договор в Корбей знаменует собой важ­нейшее дипломатическое событие. Поскольку Франция «спустилась» в Лангедок, чтобы направить крестовый по­ход против альбигойцев. По общему соглашению граница между каталонцами и французами установилась по уще­лью Сальс, между Нарбонне и Руссильоном. Так утверди­лось приграничное положение региона, которое, плохо ли, хорошо ли, продолжалось до окончательной аннексии бу­дущего департамента Восточные Пиренеи, осуществлен­ной Мазарини в 1659 году.

Это был долгий стабильный период, отмеченный раз­личными событиями. В 1276 году младший отпрыск царст­вующей арагонско-каталонской семьи воспользовался при­вилегированным положением у своих родителей и мерами по наследованию, ему предназначенными: тем временем, пока старший его брат Педро III держал в своих руках всю власть в Барселоне, младший, Яков И, прозванный «Май- оркским», получил для себя и для своих потомков малень­кое «майоркское» королевство, специально отделенное для него, включавшее в себя Монпелье, Балеарские острова, и действительно «королевский кусок» — Руссильон, Конфь- ян, Валлеспир, Сердан, то есть важнейшие территории се­верокаталонских земель. Столицей этого «тришкиного кафтана» был не больше, не меньше как Перпиньян. Госу­дарство-спутник, которое таким образом выкристаллизова­лось вокруг долин Теш, Те и Агли, на самом деле, остава­лось не более чем спутником Арагона и даже получило та­кую «награду», как короткое вторжение французов в 1285 году (были и другие), которое произошло под предло­гом «крестового похода» против Педро III Арагонского, на которого обрушились громы и молнии папского отлучения от церкви. Конец был близок — в 1344 году Яков III Май- оркский вынужден был уступить свое королевство Пед­ро IV Арагонскому. Вот и ушло с исторической сцены май­оркское государство, но однако три четверти века своего существования оно оставалось ве рным «духу времени», поскольку период позднего Средневековья, до эры оконча­тельного утверждения крупных национальных государств, породил множество независимых региональных образова­ний. Педро IV, в некотором смысле «проглотивший» сво­его двоюродного брата Якова III, мог ли он подозревать, что впоследствии кастильцы в свою очередь проглотят его Каталонию с Арагоном впридачу? Поглощение по цепоч­ке… Вот какие были пиры у принцев!

В короткий период самоопределения, который свел в единое государство Б алеарские острова и Руссильон с 1276 по 1344 годы, были, однако, достигнуты некоторые неплохие успехи: был возведен замок в Перпиньяне, неко­торое время служивший королевской резиденцией, шел процесс роста населения, отмеченный, конечно, продо­вольственными кризисами и смертностью; велась широ­кая торговля, сукном и другими товарами со средиземно- морским Востоком, Северной Африкой, Италией, Фланд­рией; в конце XIII века начали появляться первые мануфактуры по производству сукна в Перпиньяне; мест­ные евреи давали деньги под проценты; активной была и деятельность городских монастырей; придворная жизнь была хорошо организована: руссильонская микрокультура стала служить образцом Арагону Педро Чопорного, а от­туда уже для всей Западной Европы (Бургундия, Фран­ция…). Да, действительно, было дело в Перпиньяне с 1276 по 1344 годы!

Начиная с 1344 года и вплоть до 1463 года Руссильон и его спутники (Сердань, Валлеспир) вновь на юге оказались сплавленными с Каталонией и находились под властью арагонской династии. Каталонское государство было архи­пелагом городов, федерацией коммун, на вершине которой население (как и в Стране басков) было представлено в от­носительно «демократическом» (для того времени) виде кортесами — общим собранием, неизбежно платившим по дать государю. Оно делилось на три «ветви», это был клас­сический тройственный союз — дворянство, духовенство и городская буржуазия; последняя, в свою очередь, подразде­лялась, по меньшей мере, в некоторых городах, на три под­ветви (высшую, среднюю и низшую); эти три подветви символически представляли различные ступени социаль­ной лестницы, сверху до самого низа, от патрициев до «низших классов», между которыми разделялись семьи не­привилегированного сословия. Когда в 1410 году (после смерти Мартина I Справедливого) угасла правящая дина­стия, новый государь был избран, после разнообразных ин­триг, из правящего дома Кастилии. Долгое время местная монархия показывала себя в роли высоких покровителей, царствовавших над кортесами. После 1410 года обозначи­лось стремление королевской власти обособиться от судеб своих подданных, что в качестве ответной реакции вызвало достаточно серьезные восстания. XIV и XV века, когда не­далеко находился театр военных действий Столетней вой­ны, разорявшей соседнюю Францию, были к тому же не­безопасным периодом. И таким образом можно объяснить строительство достаточно большого количества крепостей.

Невозможно описать ситуацию ни в Руссильоне, ни в Каталонии в Средние века в розовых красках: за долгий пе­риод, последовавший за Черной чумой (1348) и сопровож­давшийся последующими эпидемиями, общее количество населения Каталонии сократилось на 55% (со 125 000 до 56 000 дворов). Производство шерсти в Перпиньяне прихо­дит в упадок, множатся заброшенные фермы, или mas ronecs. Серебра и золота не хватает, как и во всей Европе; погромы обрушиваются на евреев, оказавшихся в роли коз­ла отпущения, народные и крестьянские восстания следу­ют одно за другим. Если рассматривать только Каталонию, то в 1462 году эти выступления приводят к катастрофе: в тот год жители Барселоны и прилегающей области затеяли гражданскую войну против своего государя Хуана II, графа Барселоны и короля Арагона. Он же вступил в союз с Лю­довиком XI, который стал его последним спасением от вос­ставших подданных. Хуан за заключение союза отдал Лю­довику «свои города, замки и суверенные права в Руссиль­оне и Сердане»4. Хитрый французский король не мог и желать лучшего, как завладеть Перпиньяном, на который, как он считал (как позже Карл VIII по отношению к Не­аполю), имел право наследования по линии своей бабки с материнской стороны Виоланты, дочери графа и короля Хуана I. С двух попыток, в 1462-1463, а затем в 1472- 1473 годах, войска Людовика захватили город. Период вто­рой французской оккупации продлился до 1493 года, когда Карл VIII, желая освободить свои силы для войны в Ита­лии, возвратил Руссильон его прежним хозяевам, другими словами, объединенной каталонской и арагонской короне, Фердинанду и Изабелле, которые были, помимо прочего, связаны с Кастилией, как всем известно; в сентябре того же года эти двое с триумфом вошли в Перпиньян; эти тяжелые двадцать лет пришлись на период неприкрытой француз­ской экспансии на юге или стали ее предвестниками; она во­плотилась в середине XV века, когда Валуа взяли в свои руки власть над частью Страны басков, затем она продвину­лась немного восточнее (не считая моментального порабо­щения Руссильона) в виде нескончаемых войн в Италии, продлившихся с 1493 по 1559 год. Королевство Капетингов, ставшее вновь великой европейской державой по оконча­нии Столетней войны, оказывало значительное давление на территории, находившиеся за его южными границами. Направление этого давления, по правде говоря, менялось с годами или с десятилетиями, поскольку оно перемещалось то на Пиренеи, то в Альпы и заальпийские территории.

Тринадцатого сентября 1493 года состоялся триумфаль­ный въезд католиче ских монархов, Фердинанда и Изабел­лы, в замок Перпиньяна, возвращенного им Францией. Не­делю спустя (21 сентября) они изгнали из города всех иудеев5, которые двинулись в сторону Неаполя и Констан­тинополя. В любом случае, повторная интеграция Руссиль­она в 1493 году в состав испанской территории после не­долгих двух десятилетий поверхностного французского влияния не была простым восстановлением статус-кво. Тем временем испанское государство благодаря слиянию Кастилии и Арагона (следовательно, включая Каталонию) укрепило свое могущество и стало централизованным. Перпиньян отныне стал подчиняться Барселоне, где нахо­дилась резиденция королевского наместника католических монархов, который вскоре стал представлять Карла V, а за­тем мадридских Габсбургов; этот «наместник» выступал в роли вице-короля, даже полновластного князька. Каталан­ский язык потерял свой официальный престиж и уступил кастильскому, прямо как во Франции, где диалект «ойл» начинал отодвигать так называемые периферийные «патуа».

Эти разнообразные противоречия вели к некоторым проявлениям враждебн ости: в 1629 году в Перпиньяне проявились агрессивные настроения по отношению к Бар­селоне. Но это была обычная превратность! Что на самом деле поражает, так это провинциализация этой небольшой страны. Перпиньян, как и Монпелье, раньше выступал как крупный средиземноморский порт, открытый для любой торговли с мусульманским Востоком. Однако из-за кризи­сов периода позднего Средневековья численность населе­ния этого города упала с 18 000 жителей еще в 1378 году до 8 000 к XV веку6. Впоследствии эта цифра оставалась прак­тически неизменной до примерно 1640 года лишь с неболь­шой тенденцией к росту. Упадок маскировался пышными барочными празднествами, которыми поражал воображе­ние в течение пасхальной недели склонный к зрелищности католицизм, обновленный вследствие контрреформации и тридентского духа. Перпиньян за своими крепостными сте­нами был своего рода подступом к Испании, ключом к по­луострову, из-за чего он в период между 1496 и 1600 года­ми (в частности, в 1496, 1502, 1542, 1597 годах) много раз подвергался нападениям со стороны французской армии.

*

За этим последовали (после 1597 года) четыре мирных десятилетия, начало которых ознаменовалось посещением базельским путешественником Томасом Платтером в 1599 году, чьи впечатления о Руссильоне весьма интерес­ны. Он прибыл в Перпиньян из Каталонии (Северной), ко­торая послужила промежуточным пунктом его путешест­вия от границы, укрепленной с двух сторон — с француз­ской и с испанской. Мул, которого ему одолжил сердоболь­ный житель Лангедока, отчасти облегчил ему тяготы путе­шествия и избавил от усталости. Повсюду вдоль дороги были скалы, колючие кустарники, пушки и крепости; это были Лёкат на французской стороне и Сальс на испанской. Повсюду «пахло войной», несмотря на то, что она недавно закончилась.

Во время своей первой встречи с испанскими солдата­ми, охранявшими границу, Платтер выдал себя за куп- ца-экспортера, уроженца Лангедока, желавшего исследо­вать каталонский рынок, чтобы узнать, есть ли там возмож­ность торговать зерном и вином. Эту ложь приняли за чистую монету, что доказывает, что этот базелец после не­скольких лет пребывания в «Романии» говорил к тому вре­мени на диалекте Лангедока достаточно чисто и без ярко выраженного немецкого акцента; иначе тонкий слух каталонских (или кастильских) часовых, привыкших к по­стоянным «контактам» окситанцев и каталонцев, непре­менно уличил бы выдумщика. Но эти самые контакты меж­ду окситанцами и каталонцами в то время не привели или пока не привели к созданию единства, еще в меньшей сте­пени к созданию «койне», в отличие от того, что мы можем себе представить в 2000 году, когда мы так увлечены язы­ковым братством, которое в наше время объединяет ката­лонских и окситанских борцов по обе стороны границы. В 1599 году их языки были, конечно, близкими или очень близкими между собой, но национальные границы, распо­лагавшиеся между Лёкат и Перпиньяном, создавали на­стоящую границу во многих смыслах слова. Наличие этой границы рано привело к тому, что Лангедок стал отличать­ся от Руссильона, полностью испано-каталонского. Общ­ность различных романских языков в обеих «провинциях», окситанской и каталанской, не была синонимом единства.

Платтер прибыл в Перпиньян 21 января 1599 года. Французские военные много раз пытались, и, скажем так, напрасно, занять этот город, и с этой точки зрения попытки агрессии со стороны Генриха IV оказались не более успеш­ными… Климат в Перпиньяне был мягким, в окнах домов не было стекол, апел ьсиновые деревья росли в водосточ­ных желобах. Столица Руссильона была не только произво­дителем цитрусовых, но также финансовым центром: неда­леко от рыбного рынка Платтер отправился на встречу со своим торговцем-банкиром, чтобы передать ему вексель. На улицах города путешественника поразили «морды» крайне чопорных мужчин, их маленькие шляпы и необъятные пла­тья женщин; они как бы предвосхищали образы Веласкеса. В Лангедоке же, по сравнению с этим, господствовала про­винциальная мода в одежде. Что касается языковых разли­чий между каталанским и кастильским диалектами, то для этого базельца, который везде охотно проявлял себя поли­глотом и в целом глубоким знатоком романских языков, хоть и были достаточно скромными, но, тем не менее, су­ществовали.

На дороге, ведущей из Перпиньяна в Барселону, Томас и его попутчики (они менялись на разных этапах путеше­ствия) открыли для себя все прелести испа некого постоя­лого двора: еды там не было вообще, стоит сказать об этом, и самым простым решением было принести пищу с собой или купить в соседних лавках, если они там были. Герцог Сен-Симон, еще более склонный к презрительным отзы­вам, нежели Платтер, в свою очередь скажет впоследствии об «этих гостиницах в Испании (…); там вам только ука­жут, где продается (за пределами гостиницы) каждая вещь, которая вам нужна. Мясо обычно «еще бегает», вино гус­тое, выдохшееся и резкое, хлеб прилипает к стене, вода час­то никуда не годится».

Переход через Пиренеи; этимология этого слова, данная Платтером, просто фантастична. Наш автор приводит в этой связи греческое слово «лор» (которое читается как «пюр» или «пир»), обозначающее «огонь». Однажды по­жар, возникший по вине пастухов, прошелся по всей этой горной цепи. Отсюда происходили и потоки расплавленно­го серебра, вытекавшие из ущелий, как река, из залежей руды в пиренейском массиве. Тогда местные жители полу­чили фантастические богатства, но только на короткое вре­мя. Фольклорное или причудливое, это объяснение назва­ния Пиренеев через пожар, предложенное таким образом (24 января 1599 года) закончилось, как почти каждый ве­чер в повествовании, на постоялом дворе. Тот постоялый двор, о котором шла речь, держала большая семья, или се­мья из нескольких поколений, что было типично для сре­диземноморских народов в то время, будь то испанские или балканские народы: персонал гостиницы состоял из деда, отца и сына, и у каждого из них были жена и дети, ко­торые работали бок о бок с ними. Спать было катастрофи­чески неудобно.

На следующий день (25 января) на заре их ждал отъезд при свете факелов. По дороге Томас запасся провизией. Именно в связи с этим он в своем произведении позволил себе одобрительно отозваться по поводу успешного веде­ния хозяйства, что, если ему верить, характеризовало Ис­панию конца XVI века: цены на еду, как он пишет, фикси­ровались властями, и их предписания строго соблюдались на практике… Совсем в другом ключе в Жероне, каталон­ском городе, который он посетил по пути, редактора «Опи­сания путешествия» заворожил один необыкновенный ба­рочный особняк — золото и драгоценные камни. Путешест­вие продолжилось вдоль длинной улицы, на которой стоял ряд виселиц: они свидетельствовали о страхе местных вла­стей и жажде репрессий. Затем был переход через лес, разоряемый разбойниками, если только можно верить де­талям, которые приводит наш автор, любящий на досуге рассказывать захватывающие истории. Эта история об ог­раблении в лесу (неудачном) кажется почти единственной в долгом рассказе Томаса Платтера. Но, однако, нет при­чин усомниться в его правдивости; данные (Броделя), ко­торыми мы располагаем об ограблениях «служивых» на пиренейских границах, как южных, так и северных, в лю­бом случае подтверждают тот факт, что проблема безопас­ности была актуальной в этом регионе. Страхи Томаса в тот вечер 26 января не были лишены оснований.

  • января 1599 года от Остальрика до Баттлории все тя­нулись ряды виселиц, катастрофически заполненные чело­веческим материалом. Местные виноградные лозы подве­шивались на подпорки из тополя, Томас отметил отличие от Лангедока, где виноградники всегда были ползучими и располагались прямо на земле, без всяких столбов и подпорок.

*

Анналы мирной эпохи в Каталонии, описанной таким образом базельцем, по барочным меркам, продлились, од­нако, не слишком долго, «всего несколько десятилетий», как сказал бы Эрнест Лабрусс. И на самом деле, спустя примерно сорок лет после путешествия молодого швейцар­ца, к тому времени успевшего состариться и умереть в сво­ей родной немецкой Швейцарии (Аллемании), храм войны открыл свои двери на пиренейской границе.

В 1640 году восстание каталонцев, положившее начало целой серии мятежей в Европе (Фронда в Париже, выступ­ления в Англии, Неаполе, Португалии и др.), дало Людови­ку XIII и Ришелье повод для вмешательства; они могли та­ким образом представить себя защитниками каталонцев против мадридского и кастильского централизма графа и герцога Оливареса. Перпиньян, охранявшийся испанским гарнизоном, был взят в 1642 году после очень тяжелой оса­ды, которой подвергли город французские солдаты карди­нала. Простое повторение предыдущей интервенции (при Людовике XI), когда французы также ловко воспользова­лись враждебностью каталонцев к арагонскому королю… Но на этот раз французское присутствие в Руссильоне приняло уже окончательный характер. Впоследствии, в 1659 году, оно приобрело законные формы благодаря Пиренейскому договору — шедевру дипломатии Мазарини.

Новое присоединение Каталонии к государству Людо­вика XIV поставило некоторые проблемы в установлении границ; эти проблемы были разрешены несколькими попы­тками в пользу французских завоевателей, чьи представи­тели показали свою несгибаемость в процессе предвари­тельных переговоров. Делегаты Филиппа IV со своей сто­роны оказались более гибкими. Тем не менее, несколько маленьких местечек, как, например, крепость или «город» Лливия, остались испанскими, несмотря на то, что они рас­полагались внутри территории, ставшей французской. В любом случае, они находились близко к новым границам. Эти изменения сопровождались небольшим по масштабам переселением жителей, количество которых не превысило 2 000 человек: некоторые каталонцы, настроенные против Габсбургов, эмигрировали на север пиренейской границы, некоторые жители Руссильона с промадридскими настрое­ниями уехали в обратном направлении. Отныне Руссильон стал провинцией, управляемой на французский манер — правителем, выходцем из знатной семьи, которого никогда не было на месте: он больше был занят тем, что бродил по версальским прихожим и коридорам. Этим правителем в данном случае стал представитель герцогского рода де Ноай. Когда его не было на месте, то есть почти всегда, во­енную власть брал на себя наместник или главнокоман­дующий провинции: в этой приграничной зоне военными функциями нельзя было пренебрегать; обладание военной властью позволяло облеченному такими полномочиями че­ловеку право вмешиваться в различные области провинци­альной жизни. У военной власти был также и светский ас­пект: граф де Майи, главнокомандующий на протяжении второй половины XVIII века, появлялся в Перпиньяне, практически всегда, как законодатель элегантности и про­пагандист северной моды в кругах местной элиты. Тот факт, что время от времени он считал нужным напустить на себя вид героя, нисколько не умалял то влияние, кото­рое, как я думаю, ни в чем нельзя назвать пагубным. Перед правителем и наместником интендант в принципе брал на себя административные задачи и налоговые вопросы: в от­личие от Лангедока, а впоследствии от Корсики, француз­ские власти ни в коем случае не допускали, чтобы местные представительные органы провинции в Руссильоне брали в свои руки сбор налогов, предназначенных для Лувра или Версаля; интендант напрямую, или достаточно близко, контролировал приток «накоплений». Однако, от финансо­вых дел принцев перейдем к богатству региона: Раймон де Сен-Совёр, получивший интендантскую должность во вре­мена де Майи, занялся, как и большинство его коллег, по­лезными делами; его интересовало благоустройство горо­дов, он выравнивал улицы Перпиньяна совместно с глав­ным инженером мостов и дорог.

В предыдущем веке, в 1660 году, когда Людовик XIV же­нился, он был проездом в Руссильоне: собирался ли он уч­редить северокаталонский парламент? На самом деле, он предпочел основать простой независимый совет, региональ­ный апелляционный суд, ставший в провинции высшей су­дебной инстанцией, в компетенцию которой входил разбор тяжких преступлений (и в особенности преступления, свя­занные с оскорблением королевского величества), а также ответственной за регистрацию королевских эдиктов7.

Монарх назначил новых «советников», которые ни в коей мере не были, в отличие от других французских пар­ламентариев, наделены своими собственными функциями (было бы интересно сравнить данный политический орга­низм с парламентом в Меце, периферийной инстанцией, которую центральные власти также создали от начала до конца для своих хорошо известных целей). Король-Солн­це ввел в независимый совет профранцузски настроенных жителей Южной Каталонии, изгнанных из Барселонской области8. Судопроизводство, исходившие от этой инстан­ции, базировалось на местных «usatges» (обычаях), «при­правленных» капетингским законодательством. Централи­зация была еще далеко не повсеместной. Однако, кортесы (в форме ассамблей), которые в принципе представляли местное население, остались теперь не более чем воспоми­нанием, их призрак даже не пытались воскресить. Карл VIII, чье правление было в большей степени регули­рующим, нежели абсолютистским, выражал некоторое уважение к муниципальным привилегиям в Перпиньяне. Людовик XIV и его люди, которые правили с большими проявлениями своевластия, вели себя, как интервенты, в местной ратуше: система вытягивания жребиев, которые члены городского муниципалитета вытаскивали из мешка («инсакуляция»), конечно, была сохранена; но право окончательного назначения «счастливого избранника» принадлежало интенданту, представителю монарха. Это нискол ько не мешало перпиньянской буржуазии продол­жать жить в достаточно хороших условиях. Поскольку также часть старой местной аристократии, настроенной против французов, в начале 1600-х годов переселилась в испанскую Каталонию. Благодаря этому зажиточные бур­жуа из столицы Руссильона, уже обладавшие понятиями о чести, смогли «заполнить нишу»; они за последнее сто­летие Старого режима «вскарабкались» наверх, вплоть до уровня дворянства. Одновременно они присоединили к своим земельным угодьям территории с интенсивным земледелием и сады, окружавшие город.

В итоге централизаторская и французская атака была запущена очень далеко, но ее результаты не всегда дер­жались на высоте уровня притязаний и желаний админи­страции. Людовик XIV занялся тем, что начал размещать на местах монахов, монахинь, епископов, чтобы они были французами или хотя бы верными королевству, как в национальной Церкви, иначе говоря, галликанской. Это было направлено на то, чтобы держать под контро­лем бесчисленные монастыри и говорящую по-каталан- ски паству деревенских кюре. Отсюда возникли кон­фликты с местным духовенством. Традиционно «три- дентское и ультрамонтанское», местное духовенство было изначально враждебно настроено по отношению к антипапскому галликанизму, практиковавшемуся охотно версальской монархией. Тем не менее, инквизиция была фактически уничтожена французскими властями: никто на это не жаловался! Национальные же противоречия внутри духовенства еще долго не исчезали: еще в 1711 году один французский монах, плохо принятый своими бенедиктинскими собратьями в Сен-Жени, выра­зительно сообщал интенданту об «антипатии каталонцев к монахам, приехавшим с севера»9.

Центральные власти, во главе с Ле Теллье и Лувуа, хо­тели также, в соответс твии с классическими духовными нормами, ограничить карнавальные вольности излишества и барочные представления, особенно развитые в Руссильо­не во время празднеств пасхальной недели. Поклонение святому Георгию, покровителю Каталонии10, пытались за­менить на династический праздник святого Людовика, ко­роля Франции: эта провалилась.

В вопросах языка можно отметить ряд скороспелых экс­периментов, которые, плюс ко всему, имели символическое значение: в 1676 году великопостная проповедь в коллеги­альной церкви Сен-Жан-де-Перпиньян была впервые про­читана по-французски. В том же году один франкоговоря­щий адвокат вызвал всеобщее удивление, выражаясь на этом языке в суверенном Совете. Эти два эпизода остались лишь любопытными фактами и не имели успешного про­дол жения.

В реальности же только упорная деятельность школы и Ордена иезуитов смогла немного пошатнуть бастионы каталанского языка на уровне местной элиты. Начиная с 1690 года иезуиты формируют новые поколения молодых буржуа, хорошо знающих французский язык. Оценки, ко­торые получали слушатели курсов, читавшихся на этом языке, оставались неудовлетворительными в течение 1660-х годов, посредственными около 1670 года, удовле­творительными в районе 1680 года; и наконец удалось по­дойти к оценкам «хорошо» и «отлично» начиная с 1690 года. Такое восхождение к вершинам успехов гово­рит само за себя.

Добавим также, что воинствующий антикальвинизм ме­стного духовенства, изначально возмущенного присутстви­ем многочисленных гугенотов во фра нцузской армии, мог только обрести свою гармонию с отменой Нантского эдик­та (1685 год). Не это ли послужило фактором сближения между Руссильоном и Францией?

Восемнадцатый век в отношении культуры и языка про­шел под знаком мир ного сосуществования с Испанией, что было исключительно выгодно для м онархии Людовиков в Пиренеях. Каталанский диалект (в Руссильоне, на самом деле, близкий к лангедокско-нарбоннскому) оставался в повсеместном использовании в народной среде и, возмож­но, также среди среднего класса для повседневных нужд. Напротив, на высших ступенях социальной лестницы чув­ствовалось мощное влияние французского языка, посколь­ку единственной альтернативой ему мог бы послужить только кастильский диалект, другой универсальный язык; однако оказалось, что последний, в силу исторических со­бытий в регионе, не очень хорошо воспринимался жителя­ми Руссильона. Каталанский диалект, ставший несколько провинциальным, маргинальным, оказался «между двумя стульями» — кастильским и французским. Последний вы­глядел привлекательным для тех, кто желал социального продвижения.

Поворот в сторону языка «ойл» на высших ступенях общества сопровождался появлением некоторого количе­ства различных ассоциаций: масонские ложи появились в перпиньянском обществе, среди его правящей верхуш­ки, с 1745 года. Эту моду привезли офицеры гарнизона, обычно чужаки, приехавшие с севера; высшие слои мест­ной буржуазии переняли ее. Пара лож в 1784 году укра­сили себя названиями «Равенство» и «Общительность». Участники и одной, и другой несколькими годами позже оказались восприимчивыми к революционным идеям. Французское влияние и то, что его окружало, как в по­литической области, так и в области искусства, отрази­лось также в архитектуре. Возведение многочисленных монастырей на северо-востоке Пиренеев сопровождало два последних поколения мадридского господства до 1659 года. На французский период пришлось восстанов­ление городской ратуши в 1679 году; городская больница была построена в 1686 году, в 1751 году — театр, а строи­тельство университета началось в 1760 году. Помимо больницы, эту классическую панораму благотворитель­ных и архитектурных «имплантантов» последнего века абсолютизма довершают дом призрения и дом кающихся девиц (проституток или бывших проституток). Вобан и его наследники переделали укрепления Перпиньяна, по­строили крепость Мон-Луи, оборудовали новую гавань в Пор-Вандр. Начиная с 1705 года установились хорошие отношения с Испанией, которой в то время правил Фи­липп V, внук Людовика XIV и основатель долго царст­вующей династии мадридских Бурбонов. Несмотря на некоторые преходящие «облачка» в отношениях при Фи­липпе Орлеанском, дружба двух государств по обе сторо­ны Пиренеев имела тенденцию к уменьшению значимо­сти приграничных укреплений. Новое двоюродное родст­во между королями Франции и Испании из династии Бурбонов позволило похоронить топор войны и облегчи­ло мирную интеграцию Руссильона в северное королев­ство на основе «семейного пакта». Это было одно из по­зитивных долговременных последствий войны за испан­ское наследство, которая при этом оказалась такой тяже­лой для налогоплательщиков.

Благосостояние также способно снять напряженность в некоторых ситуациях. По этому поводу мы располагаем не­которыми показательными примерами. Это прежде всего касается населения: на территории собственно Руссильон- ского графства его численность упала до достаточно низко­го уровня — в 1553 году насчитывалось 3 725 дворов11. Од­нако к 1728 году дворов было уже 7 837, затем, в 1740 году — 8 705, а в самом конце XVIII века, в 1798- 1799 годы — 12 000. На закате царствования Людовика XIV Вобан внимательно знакомился с научными исследования­ми, проводившимися на местах; тогда он представлял Рус­сильон как неплодородную и малонаселенную область. Со­вершенно другую картину показывает накануне Револю­ции Артур Янг: справедливо это или нет, но он описывает этот регион как еще более развитый, чем соседняя Катало­ния; он видит там мосты, роскошные дороги, интенсивное сельское хозяйство, орошенные земли, практически полное отсутствие земли под паром. Таким образом, доходное и высококачественное производство вина (Гренаш, Ривсалт) стало расти на протяжении периода общего подъема, при­шедшегося на эпоху Просвещения. Естественно, имеет смысл внести некоторые нюансы в описание Артура Янга, иногда грешившие поверхностностью. Но основные факты остаются неизменными: начиная с этого периода в Рус- сильонском регионе сельское хозяйство становится более разнообразным и приобретает коммерческий характер. Экономическая экспансия, пришедшая таким образом, вполне достойна уровня того хозяйства, которое мы видим в то же время при Людовике XV и при Людовике XVI или при Карле III в Барселоне, Нарбонне, Монпелье, Ниме и Тулузе; короче говоря, во всей общности соседних регио­нов, в чьем бы подчинении они ни находились — в испан­ском или во французском. С этой точки зрения оба коро­левства Бурбонов в такой же степени формируют экономи­ческое единство, как и единство правящей династии. Блага экономического роста12 распределялись по всем слоям на­селения (но несправедливо), даже если «прилив поднимал все корабли» (Пьер Вилар). Руссильонский простой люд питался совсем неплохо, если учесть, что в день они

 

принимали пищу раз пять-шесть. На уровне же деревен­ского пролетариата, столь многочисленного в средиземно- морских странах, постоянно присутствовало значительное количество бедняков, даже нищих, вплоть до падения ко­ролевской власти. Но в свете нового присоединения или просто присоединения Руссильона к французскому коро­левству, в итоге решающее значение приобретает консен­сус, активный или пассивный, являющийся результатом относительного процветания; он идет от правящих классов, высших или средних: земледельцев, богатых горожан, вла­дельцев ремесленных мастерских, крестьян-собственни- ков — тех, кому по наследству передалась собственность в городах или деревнях Руссильона.

Более того, перпиньянской буржуазии практически не пришлось страдать от конфискации земель, которую неми­нуемо проводили северяне-завоеватели. Но на самом деле некоторые факты конфискации все же имели место. Несмо тря на то, что они были жестокими и несправедливыми, конфискация затронула всего лишь незначительную долю полезной площади региона и нисколько не помешала скуп­щикам земли, происходившим из местной городской эли­ты, завладеть виноградниками и полями в достаточно большом радиусе вокруг столицы региона. Таким образом смогло установиться согласие между местной буржуазией и администрацией, приехавшей из Парижа или Версаля: в данной ситуации последние позаботились о том, чтобы ос­лабить петлю на шее первых, для которых владение землей настолько же или даже больше принималось в расчет, не­жели защита местного диалекта, к тому же как никогда жи­вого в глубинных слоях местного населения.

Затрагивая вопрос о принадлежности к той или иной нации или королевству, Руссильон, Валлеспир и Конфьян показывали, если можно так выразиться, эксперименталь­ную модель поведения недавно объединившейся провин­ции по отношению к властям-захватчикам. Краткий экс­курс в прошлое поможет нам оценить некоторые эволюци­онные явления в психологии. Напомним для начала, как это охотно делал Жозеф Кальмет, что Людовик XIII отвое­вал Руссильон13 не у его жителей, а у испанцев. Об этом не стоит забывать. При этом первое «восточнопиренейское» или северокаталонское поколение в течение нескольких лет и десятилетий, последовавших сразу за Пиренейским

 

договором (1659), предпринимало некоторые действия по сопротивлению или, по меньшей мере, вело антифранцуз- скую партизанскую войну, или, скажем так, войну против централизации: установление налогов на соль, отмененных в 1283 году и восстановленных, несмотря на противопо­ложные обещания, в 1661 году, послужило весомой причи­ной для волнений, направленных против налогов, или про­тив французов. С 1663 по 1672 годы контрабандисты со­лью, которых вскоре стали называть «ангелочками», вели в Валлеспире, а затем и в Конфьяне жесточайшую воору­женную борьбу против налога на соль, который представи­тели Короля-Солнца ввели в регионе в 1661 году. В мятеже приняли участие местные священники, консулы, предста­вители муниципальной власти, богатые и не очень горожа­не, а также значительное число людей, происходивших из низших сословий. В истории этого движения было не­сколько достаточно жестоких стычек, его тыл находился на испанской территории. Королевская амнистия в 1673 году положила конец боевым действиям, но не контрабанде со­лью; она продолжалась, как и в Арморике и в других мес­тах, вплоть до Французской революции.

Почти повстанческая борьба контрабандистов солью против сборщиков налогов постепенно накладывалась на заговоры, имевшие в большей степени политическую по­доплеку; эти волнения происходили сначала, в 1667 году, в Сен-Жени-де-Фонтен из-за кастильского аббата местно­го монастыря; затем, в 1674-1675 годы, вспыхнул тайно готовившийся мятеж в Вильфранш-де-Конфлан — регио­не, где волнения были еще во время восстания «ангелоч­ков»; затем в Перпиньяне, в котором до той поры волне­ний не наблюдалось, и, наконец, четвертым примером было выступление в Палалда, недалеко от Фор-ле-Бен, местечке, вопрос о передаче которого испанцам встал в 1675 году, а испанцы, естественно, ничего лучше и пред­ставить себе не могли. Среди заговорщиков на разных этапах фигурировали состоятельные крестьяне, именитые горожане, служители церкви, адвокаты, один дворянин, один нотариус, один бывший солдат, один хозяин сапож­ной мастерской, одна женщина… Испания, находившаяся в то время в состоянии войны с Францией, достаточно от­крыто поддерживала мятежников. В общем и целом это явление свидетельствует о присутствии активного анти­французского настроя на протяжении жизни хотя бы од­ного поколения, если не нескольких.

Однако, период ярко выраженного противостояния и борьбы был ограничен во времени. Поколение буржуазии, взявшей в свои руки дела (местные) после 1690 года, было, на самом деле, другой закалки и обладало другим ментали­тетом, чем его предшественники. Вскоре установился поч­ти окончательный мир с Испанией; он уничтожил источ­ник заговоров, которыми управляли из Барселоны или Мадрида. Кроме того региональная элита перешла в дру­гой лагерь. В Руссильоне в то время оставалось еще доста­точно большое количество светлых умов, которых интен­данты и их подчиненные квалифицировали как «республи­канцев», и понятие это было обычным для той эпохи и обозначало просто инакомыслящих. Но шел процесс ин­корпорации, без настоящей ассимиляции. Высшие слои го­рожан уже не жаловались, или не так сильно жаловались, на то положение, в которое их поставили. Они практикова­ли билингвизм без комплексов и использовали француз­ский язык в своих контактах с властями на местах и гово­рили по-каталански со слугами и фермерами в личных контактах в повседневной жизни. Группы, занимавшие по- лупривилегированное положение, играли, таким образом, роль посредников, которая не была для них лишена ни вы­годы, ни удовольствия. Было приятно говорить на двух языках. — на языке народа и на языке власти. Французское присутствие и французскую культуру теперь приняли, с достаточной степенью согласия, интегрировали, в чем-то даже полюбили немногочисленные интеллектуальные меньшинства, которых привлекал престиж властвующей культуры. Преданность по отношению к монарху также иг­рала роль, как и открытость по отношению к языку «ойл». Если кто-то не практиковался во французском языке, он мог всегда довольствоваться тем, чтобы благоговеть перед Его Величеством или выказывать королю, в двухстах лье от Парижа, минимум необходимого почитания. Ритуаль­ные праздники в честь версальских Бурбонов, фейерверки и церемонии, которыми отмечали траур, бракосочетания и рождение детей в королевском семействе, заменили анало­гичные празднества, которыми отмечали раньше выдаю­щиеся события в жизни Габсбургов или смерть кого-ни­будь из этого рода в то время, когда они через наместника еще управляли Перпиньяном. Покорность новому хозяину, принятие то фатальное, то радостное бесспорных выгод, которые принес французский мир14; соединила и вместе с тем смягчила постоянную некоторую каталонскую нос­тальгию или сделала ее менее болезненной; однако, она ос­тавалась на уровне настоящего регионального самосозна­ния: посчитать руссильонца французом при Старом режи­ме — значило оскорбить его человеческое достоинство и задеть его гордость. Это не мешало многим местным жите­лям пойти на верную смерть в армию наихристианнейшего короля. В целом, сопротивление Северной Каталонии по отношению к версальским властям, каким бы кровавым оно ни было иногда, было еще не таким страшным15 по сравнению с гражданской войной, которую вели протес­танты в Севенн против нетерпимости Людовика XIV, не говоря уже о кровавых войнах в Вандее, которые разрази­лись позже. Периферийные мотивации, какими бы достой­ными уважения они ни были, в подметки не годятся той неукротимой силе, которую вдохновляли горячая вера, идеологическая или… крестьянская страсть.

Интересное свидетельство некоторой интеграции Рус­сильона во французскую общность можно поискать в осле­пительной карьере, конечно, нетипичной, живописца Гиа­цинта Риго (Rigaud). Он родился в Перпиньяне в 1659 году, в год присоединения провинции к французскому королевст­ву, и его фамилия писалась как «Rigau», а в результате оф­ранцуживания получила свою конечную букву «d»; он про­исходил из семьи профессиональных художников и изгото­вителей заалтарных картин. Молодым он приехал в Париж, в 1682 году получил премию Королевской академии, а в 1685 году — Римскую премию, в 1700 году он был принят в Академию живописи. Он писал блестящие портреты: ко­нечно, Людовика XIV, но также Корнеля, Лафонтена, «Гранд Мадемуазель», Боссюэ, Буало; позже Людовика XV и кардинала Флёри. Тем не менее Риго оставался верным своему южному происхождению, насколько об этом можно судить по прекрасному и трогательному изображению его старой матери-каталонки.

Каким бы престижным он ни был, северокаталанским или просто французским, Старый режим продержался лишь полвека после смерти Гиацинта Риго, который был его почти официальным живописцем. Была ли это лебеди- нал песня? Да будет нам позволено, и нам тоже, но совсем в другом ключе, отнюдь не строго изобразительном, бросить последний взгляд на повседневную жизнь при этом самом Старом режиме в его заключительной стадии, а если быть точными, то на материальную культуру, которая к тому же сама по себе пережила несколько поколений, во время и после революционных лет. Мадам Алис Марсе, прекрас­ный историк Северной Каталонии, дает нам на этот счет четкие данные: около 1780 года потребление вина было обильным, и не без оснований, в этом краю виноградников, поскольку в день на человека приходился литр «красного», включая представителей бедных слоев населения и работ­ников, занимавшихся тяжелым физическим трудом. Олив­ковое масло, как мы знаем, — одна из основных состав­ляющих «критской диеты», которая в наши дни обеспечи­вает несколько большую продолжительность жизни людей в различных регионах юга Франции и в средизем­номорских странах (среди которых, конечно, Крит!). Оливковое масло присутствует в достаточном количестве в руссильонской кухне, например, при приготовлении оладь- ев или блинчиков, посыпанных сахаром (beignets, bunyetes, bugnols). Ольяда, густой и сытный суп, мог составлять главное или даже единственное блюдо на столе. Его гото­вили из «зелени», зерен, прогорклого топленого свиного сала, а в конце XVIII века в него все чаще и чаще стали до­бавлять картофель. Мяса было немного, и это были говяди­на и баранина для горожан, но у крестьян в ходу было мясо овец и кастрированных козлов (на праздники). В постные дни, по пятницам, во время Великого поста…) бочонки с соленьями из анчоусов или сардин, выловленных в нахо­дившемся поблизости море, обеспечивали повседневный рацион тем, кто мог себе их позволить, в то время как юные представители перпиньянского духовенства «угощались», по выражению, распространенному на Юге, угрями, кото­рых им добывали из местных прудов. Треска, которая дос­тавлялась из района Ньюфаундленда и которой станови­лось все больше и больше в течение десятилетий царство­вания Людовика XV и Людовика XVIII, возможно, содействовала падению, здесь, как и в других местах, уров­ня заболеваемости базедовой болезнью, приобредшей ха­рактер эпидемии16 у горных народов как в Альпах, так и в Пиренеях?

Французская революция в том, что касалось секторов, имевших наибольшее отношение к надстройке, многое сильно изменила: избитая истина! Впервые руссильонское население (или, по меньшей мере, его активные группы) было мобилизовано в политическом плане. Естественно, против налогов, установленных раньше королем; но также, в более широком смысле, против некоторых аспектов суве­ренной системы; некоторая «демократическая» логика на­чала делать свое дело. В декабре 1790 года «патриоты» взя­ли власть в Перпиньяне. В сентябре 1792 года благодаря выборам в Конвент появились местные жирондисты, а за­тем якобинцы. Война с Испанией сразу обострила или даже искусственно создала в новом департаменте Восточ­ные Пиренеи французский патриотизм, который не был очевидным в предыдущих поколениях. Региональные бор­цы, такие как Люсия, жирондист, а особенно Кассаньес, монтаньяр, оживили профранцузское сопротивление, ожесточенное и в конце концов завершившееся победой (в сентябре 1793 года), испанскому вторжению. На юге, в ма­ленькой гористой местности Валлеспир, сформировалась «Вандея»: борьба крестьян и католиков против якобинцев пользовалась там непосредственной поддержкой испанцев. Период термидора и Директории вернул регион к умерен­ности, как это было до того при жирондистах. Но события тяжелых шести лет (1789-1794) оставили свой нестирае­мый след: Руссильон глубоко слился с судьбой нации. Не без противоречий!

Революционные потрясения повлекли за собой массо­вую эмиграцию: она охватила девять десятых местного ду­ховенства и 3,4% от общего количества населения, по­скольку Испания была близко. Омраченные слишком час­тыми войнами, парализующими любую возможность роста экономики, годы Империи, однако, были отмечены некото­рым процветанием в Перпиньяне, возможно, искусствен­ным; оно обязано прежде всего прохождению войск по на­правлению к Иберийскому полуострову; солдаты тратили в городе большие суммы денег. Перпиньян — один из ред­ких примеров французских городов, в которых числен­ность населения увеличилась при Наполеоне I. В главном руссильонском городе, также как и в Париже, Нарбонне и Барселоне, торговая семья Дюран сделала себе состояние на доходных делах, связанных с продовольственным обеспечением наполеоновских армий во время войны в Ис­пании. Французский язык получил некоторые возможно­сти дополнительного развития в еще не очень полноцен­ных группах «профессионалов» в столице региона (адвока­тов, врачей, армейских офицеров), в частности, благодаря педагогической работе каноника Жобера, возглавившего муниципальный колледж. Возможно, он наживался на сво­их учениках, был «делягой», но при этом заметной фигу­рой в преподавании и выпускал сотнями образованных мо­лодых людей для нужд своего региона или для элитной эмиграции на север. В итоге, удивительная четверть века, продлившаяся от созыва Генеральных штатов до беспоря­дочного бегства после Ста дней соединила каталонскую буржуазию и крестьянство из Восточных Пиренеев с фран­цузской нацией при помощи политических связей, оказав­шихся крепкими.

Сразу после тех самых Ста дней, во время Реставрации, Перпиньян оставался или вновь стал на некоторое время еще одним городом Старого режима. Им руководил (пред­ставляя собой духовную власть) магистр де Белькастель, бы вший эмигрант, который ничему не научился и ничего не забыл; светскую власть представлял Кастеллан, воен­ный правитель, который в некоторой степени выполнял те функции в полку и в светском обществе, которые выпол­нял Майи в XVIII веке. Белый террор был менее крова­вым, чем в Лангедоке; однако, он играл достаточно притес­нительную роль для семей, замешанных в Революции, сре­ди которых были те самые Араго и Кассаньес. В 1793 году аристократы были происпански настроены, но они безу­пречно восприняли преданность Франции начиная с 1815 года. Плюс к тому, кастильская Испания хорошо по­нимала, что ее естественная граница проходит по Пирене­ям; даже притом что для многих каталонцев их националь­ная территория располагалась по обоим склонам этих гор. Неизбежные попытки передать власть не представляли со­бой трудности для поддержания французской власти в не­изменном виде: некий Делон, секретарь префектуры со времен Консульства, еще в 1830 году обеспечил админист­ративное преобразование в Перпиньяне, во время перехода власти от Карла X к Луи-Филиппу.

В судьбе Руссильона в XIX столетии обозначилось его тройное предназначение. Сначала это было виноделие и садоводство, затем железные дороги; во-вторых, это было республиканское призвание, затем ставшее социалистиче­ским, и наконец, стоит упомянуть о регионалистских тре­бованиях, или, по меньшей мере, «галло-каталонских», по выражению Жозефа Кальметта. Рост виноделия стал ощу­щаться начиная с 1820-1840-х годов, и это связано с демо­графическим ростом, благодаря тому, что на протяжении одного или двух поколений сохранялась высокая рождае­мость. Развитие виноделия ускорилось со строительством первой железной дороги до конечной станции линии Па- риж-Лион-Безье-Нарбонна; в 1858 году железнодорожное сообщение было запущено в Перпиньяне, в 1867 — в Пор-Вандр, в 1868 — в Сербер-Пор-Бу и до испанской гра­ницы. Садоводство, старинная местная практика, еще бо­лее выиграла от того, что фрукты и овощи, не теряя своей свежести, могли доставляться на поездах в Париж. Однако виноградники оставались главным источником местного процветания; они спустились на равнины; производство вина, отныне рассчитанное на широкие рынки Севера, уве­личилось в шесть раз с 1865 по 1904 годы.

Еще даже до этого триумфального развития и начиная со второй трети XIX века республиканский дух стал рас­пространяться среди виноделов, охотно принимавших ан­тиклерикальные позиции. Во многих случаях они отдавали свои голоса за красную партию и отворачивались от тради­ционного консерватизма крестьян-хлеборобов и крупных собственников бывших сеньориальных земель. Городское население тоже не оставалось в долгу: пятилетие с 1830 по 1834 годы совпало с зарождением в Перпиньяне активного демократического движения. В течение следующих десяти­летий семья Араго, которая не с самого начала исповедова­ла республиканские убеждения, способствовала разверты­ванию в столице региона и в трех округах департамента Восточные Пиренеи (или «В.-П.») смелых проявлений ожесточенного антироялизма, способного, однако, быть гибким. Франсуа Араго (1786-1853), очень видный уче­ный, воплощал собой типичного представителя «крупной провинциальной буржуазии, естественного избранника своей страны» (Морис Агюлон). Он был по преимуществу и по предчувствию интегратором своего региона в Респуб­лику, и дальше, во Францию. В 1846 году сторонники Ара­го создали против префектуры Луи-Филиппа газету «Ин- депандан», для этого они соединились с легитимистами; в результате выборов 1846 года Араго получил депутатский пост; либеральная команда, которая заправляла новым пе­чатным органом, захватила власть в департаменте во время революции 1848 года. Республику утвердили в Париже, но также и в «В.-П.»! Она опиралась на сеть расплодившихся новоиспеченных клубов и на крепкую поддержку в среде аграриев. Развернулась новая предвыборная борьба (зна­чимый факт) между банкиром Жюстеном Дюраном, пред­ставлявшим правые партии, и Франсуа Араго, который одержал победу в этом турнире. Репрессии Наполеона III после государственного переворота 1851 года ударили по многочисленным демократам на этой равнине, покрытой огородами и виноградниками. Их соперники легко пришли к власти в сентябре 1870 года, когда снова была основана республика.

Регион окончательно выходит из монархистского лаге­ря после франко-прусской войны. Несколько событий по­служили вехами этого поворота в сто рону красных сил: прежде всего это была перпиньянская коммуна, конечно, неудачная, в марте 1871 года, затем открытие в этом же го­роде в 1879 году статуи Франсуа Араго, как символа регио­нальной демократии, и венчает все это кампания в защиту Дрейфуса, которую развернула газета «Индепандан» в 1899 году; в итоге, вплоть до войны 1914 года и даже после был целый период республиканского господства. Левые силы поэтому могли себе позволить ро скошь «внутрен­ней» борьбы между братьями-единомышленниками, между крайними и умеренными течениями. И равнина, и город переходят постепенно к социализму SFIO начиная с 1906 года. Руссильон в большей степени, чем какой-либо другой периферийный регион, иллюстрирует общие темы массового вовлечения в политику французской провин­ции, в более частных случаях, на юге, как в XIX, так и в XX веке, и продвижение, вслепую или открытое, политики ле­вых сил; эстафету этой политики, начиная со времен III Республики, передавали друг другу мэры, депутаты и учи­теля; она скромно процветала в гражданских украшениях сельского убранства17.

Такая активизация левых политических сил не луч­шим образом отразилась на развитии винодельческого хо­зяйства. Местные виноделы включаются во французский рынок благодаря все более разветвленной сети железно­дорожных путей местного назначения, соединенных с главной артерией, проходящей через Нарбонну, Безье, Лион и Париж. Смежные отрасли (бочарное производст­во, дистилляция) развиваются такими же темпами. Сель­ское хозяйство на равнине росло в ущерб продовольствен­ным поликультурам на склонах и в горах. Избавившись от связей с южной Каталонией, Восточные Пиренеи стали включаться (благодаря географической общности вино­градников) в абсолютно новое региональное единство, ко­торое получило название «винодельческого Юга» или, как стали говорить впоследствии, Лангедок-Руссильон. Реги­он, сформированный таким образом, был особенно «чув­ствительным». Начиная с 1904 года его начало озарять пламя первых забастовок сельскохозяйственных рабочих, возмущенных кризисом оплаты труда, последовавшим за снижением цен на вино. Положение еще более обостри­лось в 1907 году, когда виноградари из бассейна Пер­пиньяна, Безье, Нарбонны, даже из Нима и Монпелье объединились против убыточных продаж «сока лозы» под руководством Марселлина Альбера, экстравагантно­го и изобретательного лидера. Митинг виноделов в Пер­пиньяне (май 1907 года) собрал 170 000 человек, по при­меру других массовых выступлений в крупных городах в Лангедоке. Манифестанты подожгли перпиньянскую пре­фектуру (июнь 1907 года). В сентябре того же года роди­лась Общая конфедерация виноделов, объективно в боль­шей степени окситанская, нежели каталонская; она при­жилась все же в В.П., также как и в Од, Эро, Гар.

Выступления виноделов вызвали в Лангедоке волну резкой критики против империализма северных баронов и выступлений в поддержку южных земель. Со своей сто­роны выступления каталонцев были еще более живыми и актив ными, когда французский язык вошел в период но­вого мощного развития в Руссильоне; во время голосова­ния за принятие светских законов толпы энт узиастов приветствовали Жюля Ферри во время его поездки в Пер­пиньян. С 1887 года 35% школьных учителей в Восточных Пиренеях не были уроженцами этого департамента, то есть немного «иностранцами» по отношению к местному языку18, основы которого в деревне и даже в городе про­должают, однако, присутствовать повсюду в активном со­стоянии. Такая ситуация сохранялась до того времени, ко­гда возобновилась деятельность научных обществ. В 1833 году родилось Филоматическое общество, которое десять лет спустя было переименовано в Сельскохозяйст­венное, научное и литературное общество Восточных Пи­ренеев. Как и другие аналогичные группы, оно публикова­ло свой бюллетень … на французском языке. Местные профессора, такие как Пьер Пюигари (1768-1854) и Франсуа Камбулью (1820-1869), интересовались местной грамматикой и литературой региона. Имели место лите­ратурные праздники в Баниуль в 1883 году, затем игры «Флоро дю Руссильон» в Сен-Мартен-дю-Канигу, пока не было основано общество каталанских исследований (1906) и «Ревю каталан» (1907), которые отражали интел­лектуальные, умственные, поэтические и игровые тональ­ности движения; оно походило, хотя было менее широким и менее талантливым, на деятельность Фредерика Мист­раля в Провансе. Связь с католицизмом, которая четко прослеживалась в Эльзасе, Фландрии, Бретани и в Стра­не басков, в Руссильоне менее видна, но однако, бесспор­на. Многие писатели и эрудиты в Северной Каталонии в период перед Первой мировой войной были людьми Церкви. С 1900 по 1932 годы м агистр Карсалад дю Пон, епископ гасконского происхождения, возглавивший пер­пиньянский диоцез, был вдохновлен языком Восточных Пиренеев и стал использовать его как средство продвиже­ния культуры и евангелизации в приходах и церквях.

Через травмы, увы, частые, двух мировых войн, совре­менная история Руссильона — это история замечательного расцвета солнечного края, «sunbelt», население которого выросло от примерно 215 000 жителей в период 1911- 1921 годы до 230 000 с 1926 по 1954 годы; и затем, в период бурного роста, это число достигло 392 000 в 1999 году. Овощеводство достигло своего апогея в районе 1930 года, когда за пределы департамента по железной дороге экспор­тировалось 72 000 тонн овощей против 12 500 тонн около 1910 года. Туризм развивается в горах и особенно на мор­ском побережье. В 1981 году регион принял полтора мил­лиона туристов, половина из которых были французами, а половина иностранцами. И это не считая ежегодного наше­ствия миллионов и миллионов «северян», которые проез­жают через регион, направляясь на пляжи Коста Брава или

Андалусии и оставляют за собой длинный шлейф стерлин­гов или марок в обменных пунктах департамента.

Политическая гегемония левых сил сохранилась. Это произошло не без нек оторого обращения в сторону «рабо­чих» или «марксистских» партий: на выборах 1936 года ра­дикалы получили 21,5% голосов, тогда как социалисты поднялись до отметки 31,2%, а коммунисты получили 19,8% голосов. «Нелевые» партии были вынуждены до­вольствоваться скромной поддержкой. В 1981 году Фран­цузская Коммунистическая партия имела 28% голосов, со­циалисты и радикалы — 34%. Соотношение сил стало более благоприятным для правых движений. Через сторонников де Голля позавчера и сторонников Ле Пена вчера им время от времени удается заметно продвинуться вперед в этом крае, который обуржуазился: обозначился конфликт с им­мигрантами, прибывшими из исламского Магриба. В дол­гий период с 1907 по 1981 годы сближение с винодельче­ским Югом конкретизировалось в виде интеграции в Крас­ный Юг (Midi rouge), по которой красными нитями проходят скачки мнений таких влиятельных местных геро­ев, как Артур Конт и Поль Альдюи, избежавших в то время обольщений социализма.

Что же в таком контексте случилось с национальным чувством руссильонцев или северных каталонцев? Как ни странно, с этой «криптонациональной» точки зрения война 1914-1918 годов стала проблемой. Жозеф-Жак Сезэр Жоффр, родившийся в Ривсальте в 1852 году, воевавший в Тонкине (1884-1889), в черной Африке (1892-1894) и на Мадагаскаре (1900-1903), воплощает собой, после его по­беды на Марне, удачное слияние французского патриотиз­ма с региональной гордостью.

Если рассматривать проблему под другим углом, то Первая мировая война у глубила различия между южны­ми каталонцами, чья интеллигенция охотно выражала прогерманские симпатии, и северными каталонцами, вы­ступавшими патриотами по отношению к Франции, и чей патриотизм еще укреплялся потерями, которые они по­несли в сражениях. При подведении горьких итогов обна­ружилось, что, на самом деле, в департаменте Восточные Пиренеи в 1918-1919 годы насчитывалось 8 400 жителей Руссильона, павших на полях сражений. Во время войны из-за этого произошел почти невосстановимый разрыв между магистром Карсаладом, каталонским прелатом Перпиньяна, и А. М. Альковером, южнокаталонским авто­ром словаря каталанского языка; епископ обвинил этого эрудита в том, что он принял «протевтонский» настрой по примеру своих барселонских соотечественников и стал без стыда и совести воспевать романскую филологию на германский манер. Правда и то, что этот разрыв между двумя сегментами возрождения региона, по ту и другую сторону Пиренеев, подготовил необъяснимые конфликты из-за орфографии. Перпиньянцы плохо воспринимали империализм в области орфографии, грамматики и семан­тики со стороны большой Каталонии, или Каталонии без берегов; она пыталась распространить свое влияние, при помощи филологов, или «филобошей» (sic), далеко за пределы собственно испанской зоны и вплоть до фран­цузской территории.

Мировая война, таким образом, спровоцировала раскол в чувствах по обе ст ороны горных склонов. Мы приводили аналогичные факты в истории Страны басков, Северного и Южного Ёскади. Ссоры по поводу орфографии вызывают улыбку, однако они точно попадают в цель. После всего это­го они обозначили также в провансальской и окситанской зоне границы между «мистралистами» на востоке и «али- бертистами» на западе, по одну и другую стороны от Роны. Расхождения в написании каталонских слов вновь прояви­лись в период между двумя мировыми войнами, во время создания движения «Ностра Терра», которое хотело при­нять лингвистические проблемы в восточных Пиренеях в духе слияния с Южной Каталонией. Писал же профессор Амад из университета Монпелье в 1936 году вдохновителю «Ностра Терра», жалуясь на «грубое варварство современ­ных норм региональной орфографии», насаждаемых из Бар­селоны слушателям в Руссильоне исходя из филологиче­ских диктатов, пришедших из Германии. Пусть каждый сам оценит степень важности написания «Vimportancia» вместо «la importancia». Но что в данном случае принимается в рас­чет, так это страсть, с которой люди разжигают некоторые противоречия, а не реальная подоплека, которая, если рас­сматривать ее извне, кажется смехотворной. Амад в данном случае придерживался рамок франкоцентристской идеоло­гии с «криптофелибристской» или «криптомистралист- ской» тенденцией.

После 1945 года у ведущих языковую борьбу все еще ос­тавалась солидная опора, достаточная если не для наступ­ления, то для сохранения некоторых «убежищ» для ката­ланского языка. В лицее Араго в Перпиньяне в 1967 году на местном языке19 умели писать 2,2% учеников, говорили 32,2%, а понимала его половина молодых людей. В коллед­же Прад 51% родителей учеников говорили по-каталански. На этот раз новый спрос на язык идет со стороны «левых», что свидетельствует (еще одна перемена) о стратегическом повороте французского регионализма, перешедшего из од­ной крайности «спектра» политических тенденций в дру­гую. Законопроект Андре Марти (Коммунистическая пар­тия) 1948 года и закон Дейксонна (SFIO) 1951 года имели целью ввести преподавание регионального языка20 в млад­шей, затем в средней и даже (для каталанского языка) в высшей школе. В 1960 году появилась руссильонская груп­па каталанских исследований, созданная по образцу Ин­ститута окситанских исследований. Затем сразу появились на свет Руссильонский институт каталанских исследова­ний в 1968 году и, в 1969 году в Прад, каталанский летний университет. Следующий этап имел прямую политическую направленность; в 1973 году две партии каталанской на­правленности представили своих кандидатов на выборы в законодательные органы в Руссильоне; речь идет о Левой каталанской партии рабочих, которая представляет собой марксистскую тенденцию, и Каталанском регионалистском движении с федералистскими коннотациями. Первые по­лучили 1,2% голосов, вторые — 2%. Увидев эти скромные результаты, активисты решили моментально отказаться от риска выборной конкуренции между собой. Они ориенти­ровали свою деятельность на стратегию экономических и культурных контактов между, с одной стороны, Руссильо­ном, который резко изменился благодаря росту потока ту­ристов, развитию перпиньянского агломерата и прибытию «черноногих» (алжирцев французского происхождения) и, с другой стороны, обширным автономным регионом — Ка­талонией в Испании, подвергшейся демократическим пре­образованиям Хуана Карлоса21.

В любом случае, горячее каталанское самосознание ос­тается все еще живым, наперекор или благодаря таким мо- дернизаторским импульсам к северу от пиренейского хреб­та; и сегодня, как и вчера, мы находим региональный темперамент во всей своей мощи, этот, можно сказать «ультраюжный» темперамент, в лучшем смысле этого не­ологизма, у Артура Конта, руссильонца как никто, чья ин­тересная работа «Свободные люди» (326 страниц), что-то наподобие политического дневника, была, как нам говорит сам автор, «написана за две недели, печаталась по мере того, как сочинялась, появилась внезапно, как скала из сно­па огня»22.

*

К чему пришло каталанское самосознание к началу XXI века? Регион, о котором здесь идет речь (Восточные Пире­неи, другими словами, Руссильон или еще Северная Ката­лония), насчитывает 392 000 жителей23, из которых чуть меньше половины — исконные каталонцы и менее 10% — по-настоящему говорят по-каталански (20 000 человек, по подсчетам, которые требуют, естественно, более близкого рассмотрения и, возможно, уточнения). Три автономист­ские или националистические партии в этом департаменте собирают от 3 до 6% голосов на выборах. Самая характер­ная из этих групп — не что иное, как партия «Unitat Catalana». Ее программа24 — создание территориального со­общества в Северной Каталонии, «которое станет хозяи­ном своей судьбы» и сольется, в далеком и неясном буду­щем, с Южной Каталонией. Разрыв с регионом Ланге­док-Руссильон, но при этом поддержка субсидий, которые он выделяет (?). Принятие двух официальных языков — ка­таланского и французского; замена французского фла­га-триколора на каталонский флаг с четырьмя красными полосами на желтом фоне25. В данный момент, за неимени­ем лучшего, стали проводить крупномасштабную акцию по приданию каталанского звучания названиям улиц в Пер­пиньяне (108 000 жителей)… и страдают от некоторого рав­нодушия со стороны большого каталанского региона, той Каталонии, которая находится на северо-востоке Испании (6 миллионов жителей, из них 1,6 миллионов живут в сто­лице, в Барселоне). Безработица в Руссильоне затронула 18% населения, поскольку средиземноморский климат, как и в Лангедоке, привлекает безработных. Иммигранты, при­бывшие с крайнего Юга, как показалось, на некоторое вре­мя со своей стороны создали более благоприятные условия для Национального фронта. Это не обязательно оказались благоприятные факторы для распространения каталанско­го языка путем инициативы со стороны активистов26. Наси­лие и взрывы, по баскскому или корсиканскому образцу, в любом случае нисколько не являются злобой дня. «Говоря о культурной области», если мне позволят такое ужасное семантическое сочетание, на стороне каталанского языка предпочтения большинства или, по меньшей мере, значи­тельного меньшинства символических «голосов». Но со­всем не так обстоят дела, когда это касается вполне матери­альных и существующих избирательных урн, в избиратель­ной политике и собственно политической жизни, в которой тот же самый «каталанизм» остается на данный момент «бедным родственником» по отношению к крупным парти­ям общефранцузского масштаба.