Яндекс.Метрика

Страна басков

 

Закончим рассказом о басках наш обзор нелатинских народностей Франции — германских, фламандских, кельт­ских, баскских. И те, и другие жили на периферии Римской империи, некоторые из них оставались на своих землях, как баски, некоторые вернулись издалека, как кельты; они входили во владения этой упругой короны, вмещавшей в себя обширные германские пространства, кельтские про­винции, а еще, на юге, басков… В других областях на юге и юго-востоке языки более чистого латинского происхожде­ния восторжествовали без примесей, или почти без приме­сей, в частности, в современных южной Франции, в Испа­нии и в Италии.

Страна басков во Франции, если говорить об этниче­ской принадлежности, лишь небольшой «придаток» зем­ли басков в Испании (Бискай, Алава, Гипузкоа, Наварра), где в 1981 году проживало более 2 600 000 человек, из ко­торых, плюс к тому, значительная часть говорила на кас­тильском диалекте. В состав Франции входят три баск­ских провинции — Лабур, Нижняя Наварра и Суль, все они входят в департамент Атлантические Пиренеи, их на­селяют, если округлить цифры, 260 000 человек, из кото­рых минимум 80 000, а максимум 150 000 жителей гово­рят на языке «ёскара» (баскском), или, по меньшей мере, хорошо знакомы с ним.

Во всем, начиная с доисторических времен, баскский народ был абсолютно отличен от других. Если говорить о составе крови коренных жителей области басков, то по час­то встречающейся группе О и отрицательного резуса они четко отличаются от окружающих их окситанских, гаскон- ских или испанских народностей.

С другой стороны, баски сохранили с далеких времен неолита несколько значимых понятий: баскские слова «то­пор», «нож», «мотыга», «долото» образованы, каждое по-своему, от корня «aitz» («камень»). Вот что отсылает к давно прошедшей эпохе, дометаллической, когда тупые ин­струменты еще вырезались или шлифовались из каменного сырья. Таким же образом, понятия, относящиеся к домаш­нему скоту, в этой стране горных пастбищ и скотоводства — баскского происхождения, но это не относится к земле­дельческим понятиям, где латинские корни позже в конце концов взяли верх. Не исключено, что баскский язык нахо­дится в родстве с языком берберов (?), иберийскими, даже кавказскими или алтайскими языками1! Специалисты до сих пор спорят об этом. Наследие доисторической эпохи, материализовавшееся местами в памятниках эпохи мегали­та, помогает понять первоисточники этого региона, неболь­шого по площади, но поразительно непохожего на другие.

Римское завоевание оказалось здесь в некоторых отно­шениях поверхностным; оно развернулось в стране басков, к северу и к югу, между 75 и 16 годами до нашей эры. Воз­можно говорящие на баскском языке народы заселяли на севере всю «аквитанскую» область в треугольнике Атлан- тика-Гаронна-Пиренеи. Современный Северный Ёскади (Суль, Лабур, Нижняя Наварра) принадлежал к Новемпо- пулании, части Римской империи, — с экологической точки зрения этот округ относился к тому, что иногда называли «saltus Vasconum» (Басконский лес). По отношению к «ager Vasconum» (Басконская деревня) эта территория была в меньшей степени романизирована, менее богата археологи­ческими памятниками римской эпохи и переполнена дола- тинскими топонимами на -os (Бизанос, Бискаросс и др.).

На территории «saltus Vasconum», которая много позднее стала в своей северной части современной французской Страной басков, еще в начале нашей эры сохранялись не­которые элементы специфического пантеона. Там про­изошли заимствования из латинского языка сельскохозяй­ственных понятий, а также слов, имеющих отношение к управлению и политике.

Начиная с IV века нашей эры начались вторжения вар­варов. Неглубокое римское влияние отпало, и на поверх­ность вышла этническая или диалектная первооснова, го­раздо более ранняя, чем приход римских легионов, и даже чем древние кельтские племена. Во времена Римской им­перии баски были мирными; они стали воинственными в новом мире, разрушенном, поделенном, находившемся во власти непрекращавшихся конфликтов, про которые было трудно сказать, являются ли они гражданской войной или войнами с внешним врагом. Баски воевали на два фронта, и им пришлось столкнуться по очереди с вестготами в V веке, с франками с конца VI века, и, наконец, с арабами в VII веке. В 778 году арьергард войска Карла Великого, воз­вращавшийся после осады Сарагосы, был наголову разбит басками в Ронсевальском ущелье. Они убили сенешаля им­ператора; графа, служившего при его дворе, и наместника Бретонской марки (Роланда). Ранее эти трое были в тради­ционной подобающей манере назначены к столу, судебной и военной практике великого императора. Несмотря на этот временный успех, племена, жившие в Западных Пире­неях, были зажаты между французским молотом и ислам­ской наковальней. Оставаясь верными своей первоначаль­ной этнической принадлежности, однако, приняв христиан­ство, баски стали расширять свою территорию, и в период с IX по XI века они создали свои собственные княжества или такие, которые, по меньшей мере, соответствовали террито­рии их обитания.

В общем и целом, северные васконцы того времени начинали подразделяться на две ветви, и из этого перво­начального названия получились баски, которые стали жить в северо-западных областях Аквитании, и гаскон­цы, в полной мере латинизированные, дальше к северу и к востоку.

Страна басков, находившаяся по обе стороны склонов Пиренеев, получила свое освещение в хрониках во время утверждения королевства Наварры, происходившее в рай­оне тысячного года: территория этого государства заходила за гребни гор и включала в себя, по меньшей мере, Бискай и область Памплоны на юге и Нижнюю Наварру (сейчас принадлежащую Франции) на севере. Санчо Великий в XIII веке, а позже великан Санчо Сильный, прославили, в одном ряду с другими представителями рода наваррских королей династию, боровшуюся с маврами во времена Ре­конкисты. В дальнейшем судьбы Наварры попадут под контроль различных сеньориальных и королевских родов, периодически появлявшихся с севера, главным образом из Шампани, Франции, Эврё, Фуа, Альбре. Их представители обычно уважали конституционные привилегии этой ма­ленькой страны, которые подробно описаны в «Fuero vejo» 1238 года (который напоминает в некоторых отношениях «Magna Carta» Англии 1215 года). Местные привилегии, не решимся говорить о народных свободах, тем лучше со­хранились, потому что система кортесов, или представи­тельных собраний, включавших в себя в различном коли­честве представителей дворянства, горожан и духовенства, просуществовала до XIV века. С другой стороны, регион был открытым для многочисленных влияний, в частности, идущих с севера, благодаря толпам пилигримов, приходя­щих в Компостелу.

Что собственно с исторической точки зрения представ­ляют (помимо Нижней Наварры) Лабур и Суль, поскольку эти три округа создали современную французскую Страну басков? Виконтство Лабур, основанное Санчо Великим в 1023 году, около 1193 года вошло в состав земель герцогст­ва Аквитанского. Тогдашнего виконта Лабура со временем заменили на бальи, которого назначал Аквитанский герцог, а он был не кем иным, как Плантагенетом…, английским королем собственной персоной. Бальи, назначенный таким образом, был не более английским ставленником, чем впо­следствии ими станут махараджи в колониальной Индии! Бальи упорно искали среди гасконской или баскской зна­ти, его власть передавалась по наследству, и он находился в иерархическом подчинении сенешаля Гаскони. Впоследст­вии передача власти осуществилась практически автомати­ческим путем: в 1450-е годы, в конце Столетней войны, Ла­бур таким образом перешел под власть французской коро­ны, как и другие регионы Аквитании.

Изменения, связанные с «аннексией», не сильно отрази­лись на судьбах местных органов управления: в Лабуре все еще оставалась своя народная милиция2, Армандат. Также в нем существовало свое представительное собрание от го­родов, или скорее укрепленных поселений, и общин — Бил- цар. Оно выполняло военные, налоговые и административ­ные функции. У местных дворянства и духовенства, зажа­тых в тисках между властями на исконной местной «основе» (Билцар) и королевской властью в чистом виде (суд бальи, который установил далекий монарх в качестве судебного органа), практически отсутствовало поле для ма­невра; они также пользовались классической привилеги­ей — освобождением от дополнительных расходов и нало­гов. Таким образом, они не платили налоги и одновремен­но… были «освобождены от ответственности».

Положение в виконтстве Суль почти ничем не отлича­лось: английские короли поставили в Малеоне капита- на-кастеляна вместо виконта. Затем, в середине XV века эта область была присоединена к Франции. На удивление, учреждения в Суле были «лесными»! Суд вершил «орехо­вый двор», в большинстве своем сеньориальный; народное собрание «Сильвье» (от слова «лесной»), собиравшееся в лесу, как показывает его название, слилось с «большой частью» дворянства и духовенства в рамках суда, и его половинчатый суверенитет обеспечивал, по меньшей мере, региональную власть. Перегон овец на горные пастбища и коллективное управление в производстве молочных про­дуктов вынуждали местных жителей утверждать искон­ные демократические свободы, связанные с производст­вом сыра.

В конечном итоге, эти местные учреждения в Лабуре или Суле кажутся похожими на те, которые существовали в Нижней Наварре (или в Наварре в целом). Возможно, они даже были списаны с их образцов. Нижняя Наварра представляла собой что-то вроде федерации долинных зе­мель, и в конце эпохи Средневековья она обладала своей общей привилегией, или «фрэро»; там также был свой кастеллян в Сен-Жан-Пье-де-Пор, который подчинялся наваррскому королю и выступал его представителем на всей территории северных долин, также там присутство­вали местные и муниципальные представители власти (бальи и алькады), сборщики дорожной подати и другие сборщики налогов собирали подати в пользу казны мо­нарха. Суд вершили алькады, и прежде всего королевский двор (для дворян), долинные суды (с особым географиче­ским положением), и, наконец, Наваррская канцелярия и члены городского правления в некоторых городах. Раз­личные народные собрания, которые называли себя «гене­ральными дворами», почти не отличались по своей сути от «Сильвье»в Суле или от «Билцара» в Лабуре, о кото­рых мы уже упоминали. Прежде всего на них лежала от­ветственность за управление обширными территориями коммун (представительная власть и власть коммун шли рука об руку в этом горном регионе). Бойцы местной ми­лиции набирались среди крестьян и были хорошо воору­жены. В общую картину общества вписывалось также ду­ховенство, что само собой разумеется (но оно более или менее исключалось из общих собраний); также в нее вклю­чалось дворянство, «инфансоны» (полудворяне), владельцы хозяйств (которые формировали сословие привилегиро­ванных, хотя и не «благородных» крестьян), и наконец, на более низком уровне мы обнаруживаем «фиватье» (про­стых арендаторов земли, находившихся в подчинении у сеньоров-дворян) и даже, до 1400 года, «колласос», или сер- вов (но их уделом было исчезнуть в то время, когда, в ка­честве одной из причин, малая плотность населения выну­дила всех сеньоров отменить для своих крестьян последние пережитки феодального подчинения, чтобы избежать мас­сового оттока крестьян в другие земли, менее враждебно относящиеся к их свободам).

Рост городов в Стране басков, принадлежавшй Фран­ции, начался с развития одного важного города (но не только его) — Байонны, столицы виконтства Лабур. Она расположена, что вполне логично, на пересечении осей восток-запад (речная сеть Адура) и север-юг (дороги из Франции в Испанию и, в частности, в Компостеллу). Об­щий подъем этого города наблюдался в XI—XIII веках, когда в разные годы город обзавелся собором, деревян­ным мостом через Адур, монастырями нищенствующих орденов и приютами для паломников из Сант-Яго. В плане управления, город был местом резиденции ви­конта Лабура, затем его место занял прево короля Анг­лии, а после, начиная со второй половины XV века, — правитель, назначаемый королем Франции. При Валуа и первых Бурбонах Байонна становится все более и более укрепленным городом (чтобы противостоять испанцам, которых долгое время рассматривали как врагов). Укре­пления перемещались к пригородам, остававшимся до того времени средневековыми, иногда их сносили по приказам представителей Франции и заменяли, вплоть до эпохи Вобана, толстыми защитными городскими сте­нами. В Байонне были свои верфи, они использовали в качестве строительного материала стволы деревьев из окрестных пиренейских лесов. Многочисленные моряки, которых набирали в городе и его окрестностях, перевози­ли вплоть до британских островов бордосские вина и пряности, которые, на первом этапе развития, импорти­ровались по Средиземному морю. Моряки-китобои из Биаррица и других мест были на 100% басками; они уничтожали такое количество китов, что те практически исчезли в Гасконском заливе к XVII веку. Пока не насту­пила экологическая катастрофа, в Средние века и в эпо­ху Возрождения охота на китов оставалась монополией, по меньшей мере в регионе баскских рыбаков. В судьбе Байонны наступил, однако, резкий поворот после 1451— 1453 годов, периода французского завоевания, а особен­но после 1578 года, когда занялись, наконец (благодаря постройке «Новых ворот порта»), развитием порта, кото­рый к тому времени уже успел увязнуть в иле. Новые виды деятельности, связанные с Америкой (ловля трески у побережья Ньюфаундленда и выращивание привезен­ной кукурузы), а также активность корсаров способство­вали динамичному развитию города. Главное заключает­ся, однако, в разрыве, уже упомянутом, байоннского со­общества, идущего по пути окситанского влияния, или, если точнее, гасконского (латинский язык!), и остальной области Лабур, остававшейся полностью баскской. Это постепенное движение к разрыву на раннем этапе обо­значилось начиная с 1200-1215 годов, после пожалова­ния главному городу особых обычаев, отличавшихся от собственно лабурских обычаев. Этот «схизматический» разрыв углубился с течением веков.

«Автономное» будущее Байонны или Сен-Жан-Пье- де-Пор в течение долгого времени было типичным для судьбы некоторого количества новых городов и других ук­репленных пунктов («бастид») Страны басков, созданных на пустом месте или восстановленных на пути в Компо- стеллу во время общего подъема Западной Европы в XI веке. Эти городские центры страдали от своих конфлик­тов с окружающими сельскими жителями, говорившими на диалекте. Случай «языкового разрыва» из-за гасконско- го влияния на жителей Байонны, который мы уже рассмот­рели, — это крайний пример; но и в других местах, еще в 1661 году, можно было увидеть, как восставшие крестьяне Суля выступали с криками: «Herria, Herria» (страна, стра­на) против представителей Людовика XIV, конечно, но прежде всего и особенно сильно — против «фурий из Моле- она», крошечного главного города в Суде.

«Декорация» из городов и мини-крепостей, или, если можно так выразиться, их «вкрапление» в средневековый пейзаж Страны басков не должно вводить в заблуждение: на всем протяжении периода Средневековья в Стране бас­ков, в сети ее приходов и укрепленных крестьянских по­селений грохотала междоусобная борьба между разными кланами и семействами (и те, и другие могли включать в себя сотни человек, или даже больше, имеющих общего отдаленного предка); эти семейства владели землями, зам­ками, зависимыми крестьянами, имели родственников… Такая вражда охватывала достаточно большие территории и могла продолжаться, из поколения в поколение, вплоть до двух веков и даже дольше; иногда эти конфликты за­вершались хеппиендом с заключением брака, скреплявше­го примирение бывших враждующих партий. Все это, сна­чала грустные события, затем веселые, служили сюжета­ми для песен, лирической поэзии, фрагментов эпических произведений, передаваемых в устной традиции. И лири­ческая поэзия, и эпос долгое время оставались лучшими творениями культурной традиции басков: в них рассказы­валось много раз о драматических перипетиях любви, ко­торой не дают осуществиться, о трагедиях тех юношей и девушек, которых соединяет страсть, но разделяют ссоры между их семьями. В этой сфере баски достаточно немно­гим отличались от других средиземноморских народов, чьи герои вроде Ромео и Джульетты или Сида, послужи­ли источником вдохновения как экзотика для таких се­верных драматургов, как Шекспир и Корнель. В конце Средних веков и в начале Нового времени эмиграция в Америку, создание народной милиции («Эрмандац», или «Армандац»), призванной силой поддерживать мир, и на­конец, репрессивные операции, проводимые время от вре­мени французскими властями на севере Пиренеев, успо­коили эти кровавые междоусобицы, но не уничтожили их полностью. Традиции вендетты, про меньшей мере, лучше сохранились на Корсике (более традиционной?), чем в Стране басков, в конце концов обреченной последовать по пути глубокой модернизации.

Старинные родовые структуры были фактом скотовод­ческого общества: крупный и мелкий рогатый скот свобод­но переходил через гребень Пиренеев; местные свиньи, из которых делали знаменитую байоннскую ветчину, корми­лись плодами буковых деревьев и желудями на лесистых склонах. Также мы обязаны баскам, вероятно, открытием секрета приготовления сидра (или «помад»). В этой мест­ности долгое время сидра производили больше, чем вина. Затем приготовлению сидра научились нормандцы и бре­тонцы, привезя секрет его производства из западно-пире­нейских портов.

Северные баски, принявшие христианство, перешед­шие от племенного строя к монархическому благодаря правительству Наварры, со временем влились фактиче­ски, но не всегда по доброй воле (а еще в меньшей степе­ни по своему языку), во французскую государственную общность, после 1451-1453 годов, когда Суль и Лабур были присоединены к королевству Карла VII. Еще четче подчинение региона Франции обозначилось начиная с 1512 года, когда Кастилия отобрала себе часть наваррской территории. Она забрала себе обширную часть террито­рии, выходящую на Средиземное море, и оставила роду Альбре, раньше владевшему всей территорией Наварры, маленький кусок земли «за Портами (перевалами)», дру­гими словами, Нижнюю Наварру. В результате двух бра­ков отпрысков рода Альбре — сначала с принцессой из рода Валуа, потом с принцем-Бурбоном — Нижняя Навар­ра становится на путь «синтеза» с Францией, который за­вершился в период с 1589 года по 1610 год, когда Генрих Наваррский, ставший Генрихом IV, взял в свои руки ски­петр и надел на себя корону.

Вполне правдоподобно, что XVI век был периодом бурного развития Страны басков, как испанской, так и французской. Треска и кукуруза, «американские подар­ки», оказались там весьма кстати. В плане законов в то время их больше кодифицировали, чем модифицировали. Страна басков оказалась на пороге Нового времени с «ре­дакциями» обычаев; в 1454 году Карл VII принял реше­ние и приказал переписать начисто местные законы в раз­личных регионах королевства. Этими своими действиями он показал, что он желал не утвердить то, что должно было быть, оставив только королевские суды, какие бы рацио­нальные решения они ни принимали бы, но принять то, что делалось на практике. Обычаи Суля (существовавшие до того в устной традиции) были расписаны черным по белому в 1520 году. Следом были записаны законы Ниж­ней Наварры, называемые «Форс», и Лабура. Этот про­цесс записи редакций законов завершился … к 1633 году. Величественное и спокойное завершение! Королевская власть терпеливо ждет и не торопит работу. На 1 038 ста­тей законов, собранных таким образом в трех историче­ских областях Страны басков, 30,5% касаются семьи, а 15,2% — общинных земель. Сфера «частной собственно­сти», или, по меньшей мере, вопросы, не имеющие отно­шения к политике, остается обширной в практике мест­ных юристов. Эти практики действуют в пастушеских об­щинах, но еще больше (в интимной обстановке) в «доме и семье», как подчеркивают Ле Плей и Бурдьё. В домашней иерархии был свой глава — pater familias, иногда mater familias’*. Он (или она) вступали в свои права по праву старшинства, установленного для старшего сына, для старшей дочери (в этом отличие от северных регионов Франции, где право наследования по старшинству рас­пространялось практически исключительно на потомков мужского пола среди дворян; а в южных областях практи­ка наследования по старшинству была в некоторых рай­онах распространена даже в третьем сословии). Глава се­мьи обычно женил своего единственного наследника, или старшего, которому должна была перейти по наследству собственность, на младшей дочери из другого семейства; при этом он старался устроить браки своих младших де­тей с наследниками или наследницами других кланов, или, в худшем случае, с младшими детьми из других се-

Отец семейства (лат.).

Мать семейства (лат.).

мей. Напротив, брак наследника состояния с наследни­цей другой семьи нарушал устоявшийся обычай; это при­водило к слиянию двух семейств, следовательно, к уменьшению на одну количества семейно-хозяйственных ячеек, остававшихся в распоряжении общества; такой по­ступок городская община или даже власти региона счи­тали предосудительным по отношению к общественному благу и наказывали ослушавшихся, в случае необходимо­сти, всеобщим осуждением («шаривари»). Структуры, функционировавшие таким образом, были достаточно уг­нетающими для отдельной личности, но им удавалось обеспечивать с минимальными изменениями и потерями воспроизведение нерушимого общественного строя, или почти так. В других местах также можно было найти по­добную практику наследования, в частности, в романоя­зычных пиренейских регионах, таких как Беарн, но баск­ский народ, из-за своего языкового солипсизма, показыва­ет себя в этом вопросе более консервативным и лучше защищенным от уравнительных нововведений, чем сосед­ние народы, латинизированные, следовательно, более вос­приимчивые (давно) к принятию того или иного юриди­ческого новшества.

Помимо этого, социальная и моральная структура брака как основы баскского общества сильно опиралась на такие обычаи, как «шаривари», один из способов шумной борь­бы, в частности, против повторных браков вдовцов, кото­рые тем самым лишали молодых людей девушки; еще од­ним обычаем было насыпание кучи из муки, извести, соло­мы и папоротников («бердурак»), соединявшей два дома незаконных любовников; такой обычай утврждал, от про­тивного, законную силу настоящего супружеского союза’3. Баскская семья была также местом игровой подготовки к спортивной деятельности, и во главе предпочтений мест­ных жителей стояла благородная пелота, игра в мяч: эта игра способствовала тому, чтобы простолюдины приобре­тали себе благородные бицепсы. А каталонцы в Испании были последователями Цицерона, «ораторами с Форума», в совершенстве владевшими всеми самыми блестящими оборотами их постлатинского языка риторики. Баски, на­против, охотно становились чемпионами, способными го­ворить, если представлялся случай, на разных языках фи­зической силы. Эта традиция физического развития и силы обозначилась на западе Пиренеев еще со времен боев в Ронсевале, жертвой которых оказался злосчастный Ро­ланд, и она долго существовала с тех пор. «Су fait la geste que Thuroldus declinet…»4. («Вот жесте и конец. Турольд умолкнул»).

*

Во главе обширного «посева» семей в трех основных об­ластях стояли старинные представительные органы власти, которые уже после окончания средневековой эпохи упорно продолжали свое существование: лабурский Билцар уста­новил, передавая законы то в одну, то в другую сторону, связь, одновременно гибкую и сильную, с частными собра­ниями в приходах, или, точнее, в крестьянских общинах, которые также играли в баскскую пелоту. Они традицион­но посылали на «блицарское» собрание своих «аббатов». На самом деле, речь шла об абсолютно светских делегатах, славных крестьянах или горцах, но их обряжали, для дан­ного случая, в духовное, или «аббатское» платье, что было не более чем фантазия. При королевской власти любили такие семантические маскарады, настолько вошедшие в обычай, что забывали о том, что они изначально были фар­совыми и прикрывали собой подлинное содержание.

Над этими неуступчивыми учреждениями, остававши­мися полуавтономными, зацвело, не всегда успешно, нача­ло монархической централизации. Герцог д’Эпернон, могу­щественный на юго-западе, который до того был помощни­ком и выполнял все поручения Генриха III, борясь с анар­хией принцев, прилагал усилия к тому, чтобы поставить Билцар в подчинение к бальи, главного королевского пред­ставителя в Лабуре. Бальи же, чья власть почти передава­лась по наследству, пользовался некоторой независимо­стью и не всегда выступал покорной марионеткой цен­тральной власти, как того, вероятно, желал д’Эпернон. В 1660 году юный Людовик XIV приехал во французскую Страну басков, чтобы там взять в жены Марию-Терезу. По­сле произошедших волнений он жаловал региону некото­рый суверенитет. В этом тексте он отныне поставил Бил­цар в подчинение к desiderata бальи, которого в свою оче­редь опекал интендант. Эти изъявления королевской воли

Пожелания (лат.).

потребовали много энергии для составления редакций. До какого предела они на самом деле были воплощены в жизнь? Это вопрос перевода королевских приказов, воз­можно, не во всех случаях ясно «переданных» на языке ме­стных жителей, который был очень трудным для тех, кто говорил по-французски…

Что касается религиозной (и антирелигиозной) жизни в Северном Ёскади, то начиная с 1567-1569 годов королева Жанна д’Альбре решила навязать, не без принуждения, бескомпромиссный кальвинизм своим подданным в Беар­не и Нижней Наварре. Беарнцы, чья культура была более проницаемой для влияний, согласились, часто неискренне, принять новую доктрину. Баски же, сильные своей языко­вой изоляцией, остались стойкими перед инициативой дамы из По. Они не чувствовали срочной нужды избавить­ся от католицизма. Однако, Жанне и ее преданному слуге Жану де Лейцаррага мы обязаны появлением перевода на баскский язык Нового Завета, сделанного на основе фран­цузского протестантского варианта. Эта основная публика­ция, появившаяся на свет… в Ла Рошели в 1571 году, яви­лась одним из первых памятников письменной литературы на местном языке в западных Пиренеях.

Примерно сорок лет спустя религиозные противоре­чия обозначили удивительный контраст между Южным Ёскади и Северным Ёскади. Два баска с юга, Игнатий Лойола и Франциск-Ксаверий, — один основал Орден ие­зуитов, а второй обеспечил ему мировую славу (в Азии, в частности). По правде говоря, эти два человека не были озабочены тем, к какой национальности они изначально принадлежали в дни своего детства; и наоборот, в Байон­не, городе если не баскском, то, по меньшей мере, наполо­вину замешанном на языковой принадлежности к север­ным баскам, появились некоторые из первых ростков ян­сенизма. Одним из первых адептов этой доктрины был Дювержье де Оран: он родился в маленьком главном пор­товом городе будущего департамента Пирене-Атлантик в 1581 году, и он зашел так далеко, что на несколько лет (1612-1614) поставил своего друга Корнелиуса Янсена («Янсениуса») во главе колледжа в Байонне. Байоннская семинария Ларессор оставалась еще при Людовике XV «зараженной» августинианством. Истоки различий в судьбах этих двух регионов, выходящих за масштабы ре­гионов, очевидно, идут издалека. С одной стороны — Пор- Рояль и Париж, с другой стороны — Мадрид и Рим, через посредничество Корнелиуса Янсена и Игнатия Лойолы, тянули каждый в свою сторону паству по обе стороны Пи­ренеев. Обеим сторонам пришлось приспосабливаться, каждой для своих целей, к специфическим требованиям той или иной доминирующей культуры: испанскому и ие­зуитскому влиянию в Бильбао, французскому и склонно­му к янсенизму обществу в Байонне.

Меньшей славой пользовалось дело о колдовстве, раз­разившееся в 1609 году в Лабуре; и во время этого дела проявилось истинное отношение в регионе к местным, или «обобщающим» властям. Случаи колдовства здесь, как и в других местах, сами по себе не были чем-то необычным. Но кажется, что в 1609 году конфликты между кланами в Сен-Жан-де-Люс, между двумя основными группировка­ми, между отстраненными от муниципальной власти и ее держателями, сподвигли их главных действующих лиц к тому, чтобы выдвигать друг против друга серьезные обви­нения. Королевская власть в лице своих представителей на местах не преминула вмешаться в это дело, будто бы всего лишь с целью подтвердить свои полномочия. Напротив, духовенство данного диоцеза и испанская инквизиция (по другую сторону границы) показали себя беспристрастны­ми и с пониманием отнеслись к подозреваемым. Француз­ские власти передали дело Пьеру де Ланкру, судье из Бор­до, чьи предки-баски достигли успехов в торговых делах. Де Ланкр был безжалостен и страдал навязчивыми идеями; он взялся за дело с удивительным усердием и показал себя виртуозом в области пыток и казней. Жертвами его пресле­дований стали в нескольких случаях, но таких было мень­шинство, не сравнимое с остальными, настоящие колдуны и колдуньи; они до того беспрепятственно жили на земле, где господствовала древняя культура, и рационализм, иду­щий из Франции, был от них еще далек и не успел «модер­низировать» эти земли. На местах люди были немногим менее жестокими, чем судьи, к тем, кого они подозревали в сверхъестественных способностях. В отношении колдунов люди легко устраивали погромы, более или менее спонтан­ные, с убийствами, незаконные, и они были еще более опас­ными, чем те законные процедуры, конечно, жестокие и мучительные, которые проводил де Ланкр. К большому облегчению, после 1622 года ситуация стала более спокой­ной. Судьи перестали надоедать «волшебникам», которые, однако, продолжали свою тайную деятельность, как в Ла- буре, так и в других местах, отныне не рискуя подвергнуть­ся издевательствам или быть «поджаренными».

Шабаши и костры перестали нагнетать страсти в этой маленькой стране. Лабур, однако, полностью не успокоил­ся: в царствование Людовика XIV и Людовика XV на мес­тах люди постоянно жаловались на налоговый произвол властей, будь то новые или старые подати; а еще из-за на­логового права на кожи, табак, нотариальные акты; и нако­нец, из-за продажи недавно организованных предприятий, которые жители Лабура пытались сбыть по завышенным ценам, требуя денежной суммы за «соглашение о повинно­стях», установленное раз и навсегда. Билцар, в свою оче­редь, любой ценой пытался сохранить свое существование; королевские представители пытались повлиять на ход про­цедуры выборов в этот орган, но их полное незнание мест­ного языка нимало не способствовало таким попыткам ма­нипуляций сверху.

Отсутствие дворян (которые, как кажется, были малоза­метными для народа) и духовенства на собраниях Блицара вызывало, помимо всего прочего, постоянное негодование со стороны представителей администрации. Их, происхо­дивших из других провинций, королевская власть «забро­сила» в эти места. Итак, в глазах этих людей присутствие двух привилегированных сословий должно было быть само собой разумеющимся на любом региональном собрании, претендующим на звание представительного органа. Воз­можно, баски в этом предвосхитили знаменитую фразу Си- ейеса: «А что такое третье сословие?» В Лабуре же третье сословие уже было если не «всем», то, по меньшей мере, центром всего.

В Суле обозначились вначале значительные противо­речия между сообществом баскских общин, состоявших поголовно из католиков, и парламентом (беарнским) На­варры, который основал Людовик XIII с резиденцией в По; этот высокий судебный орган в большинстве своем состоял из гугенотов; такова была воля Его Величества, в противовес, или по принципу «ты мне, я тебе», чтобы вновь ввести королевской волей в 1620 году католицизм в Беарне (эта область со времен Жанны д’Альбре остава­лась практически под монопольным контролем гугено­тов). Поэтому национальные вопросы, какими бы незна­чительными они ни были в данном случае в Суле, не до­жидаясь современных кризисов (посмотрите на ситуацию в Ирландии), самым запутанным образом переплелись с религиозной борьбой.

Около 1691 года вопрос о По изменился: парламент в По стал на 100% католическим благодаря политике уволь­нений, которую проводил Людовик XIV. Жители Суля, преданные католицизму, смогли наконец, без церемоний, принять королевский указ, изданный в том году; в этом указе их освобождали от защитной эгиды, которую разво­рачивал над их головами парламент Бордо, и передавали их в ведение наваррского высокого суда в По, территори­ально находившегося ближе. В свою очередь великодуш­ные судьи из По согласились отныне использовать мест­ные обычаи Суля для разбора любого спорного вопроса именно в этом районе.

Давление централизации стало чувствоваться несколь­ко позже, во время кризиса 1727-1733 годов; в этот самый период Сильвье (полуавтономное представительное собра­ние простолюдинов в Суле) перестало существовать из-за враждебных действий со стороны королевской власти (правителя и интенданта); королевскую власть в данном случае поддержали дворянство, духовенство, некоторые именитые горожане. В данном конкретном случае, против обычного, монархический централизм не был направлен против дворян: напротив, он обрушился на учреждение, включавшее в себя местных простолюдинов.

Начиная с XVII века репрессивная деятельность против местных свобод породила в противовес «различные движе­ния»: с 1650 по 1660 годы Шурио, лабурский синдик в Блицаре, спорил с Уртюби, честолюбивым бальи, поддер­живавшим интендантскую службу Гиени и парламент Бор- до, фуражиров деятельности монархии. Справедливо отме­тить также, что Блицар шел по пути вырождения. Накану­не революции 1789 года он был в полном упадке.

Но здесь речь шла только о Представительной ассамб­лее Лабура, находившейся в упадке. С другой стороны, в Суле в XVII веке в нескольких приходах затаили злобу на Труавилля (Тревиль у Александра Дюма). Этот «враг баск­ского народа» происходил из семьи торговцев; находясь у короля на службе, он стал крупным военным и обогатился за счет легкого получения королевских земель (по правде говоря, они состояли из общинных владений). Восстание против Тревиля, для которого он послужил скорее предло­гом, поднялось под руководством кюре Матала; его войско, состоявшее из нескольких тысяч крестьян, не устояло пе­ред королевской армией. Матала отрубили голову, несмот­ря на тщетные просьбы епископа о его помиловании. Офи­циальное прощение было выпущено в 1661 году, как толь­ко Матала оказался вне игры. Эта амнистия узаконила но­вые отношения между различными силами, установившие­ся в регионе. Они были неблагоприятны для местных сво­бод, которые сократились, но полностью не были уничто­жены. В обоих случаях, и с Шурио, и с Матала, мятежники выступали за местные законы («Эрлег» или «Эрри-леж»). Не стоит исключать также враждебный настрой по отно­шению к городам: в частности, Матала выдвигал обвине­ния, скажем так, против «мегер» из Молеона, другими сло­вами — офицеров, дворян или именитых граждан этого не­большого городка. Если верить ему, то они вошли в сговор с парламентом Бордо против сельского населения.

Суль и Лабур были слегка обезличены французской властью. И напротив, в центре Нижняя Наварра оставалась королевством в буквальном смысле слова; учреждения там были более устойчивыми и престижными, чем в обеих вы­шеупомянутых областях. В порядке наследования наварр­ское государство было передано Альбре, затем Бурбонам, а после 1589 года — королю Франции. Катастрофа 1512 года разорвала все связи между обширной территорией Южной Наварры, отошедшей к Испании, и северной частью того, что было когда-то единым Наваррским королевством. Еще продолжает существовать государство-придаток (конечно, речь о Нижней Наварре), которое само по себе соединяет долинные земли, состоит из нескольких небольших облас­тей, в то время как Суль и Лабур каждый сам по себе со­ставляют одну небольшую область, в свою очередь являю­щуюся федерацией приходов. Офранцуживание (конечно, лишь частичное) этой Нижней Наварры не обходилось без некоторых затруднений в период после 1589-1600 годов, когда государем Наварры Альбре-Бурбон стал сам Генрих IV: «Король Франции и Наварры». Однако процесс шел: в 1620 году под личным давлением Людовика XIII канцеля­рия (Нижней) Наварры слилась, поневоле, с независимым советом Беарна, и таким образом сформировался парла­мент По, находившийся на беарнской территории, и отны­не его назвали, чтобы польстить северным баскам, «парла­ментом Наварры». Это слияние басков-католиков и гуге­нотского Беарна спровоцировало (как мы уже видели) некоторые трения, которые продолжали существовать и впоследствии, в наше время, в том, что касается проблемы департамента — единого или двойного… Еще одна деталь: в Нижней Наварре в течение всего этого периода существо­вали свои собственные монеты, на основании чего жители гор дошли до того, что, о святотатство!, определяли на них Генриха IV как «короля Наварры и Франции», против ка­нонической формулировки («король Франции и Навар­ры»). Эти местные деньги были отменены фактически на­чиная с 1634 года, но периодически все же появлялись в последующие годы, но затем в 1663 году они были офици­ально упразднены. После этой даты было несколько попы­ток их восстановления. Таким образом, региональные уч­реждения подверглись нападкам, но только в плане чекан­ки монеты. В остальном они стойко держались, и конечно, лучше, чем в Суде.

Также в этом контексте функционировали сеньоры-по­средники (Грамоны) и представительные органы региона (штаты Наварры).

Кстати о сеньорах-посредниках: из знатного местного рода Грамон происходила любовница Генриха IV Кори- занда. В ответ король пожаловал Грамонам должность ге­нерального правителя Беарна и Наварры, и эту должность занимали один за другим восемь представителей этого рода: это была роскошная плата! Правитель, таким обра­зом избранный из членов знатного местного семейства, получал солидные денежные подношения, причем вполне на законном основании, от представителей трех сословий Нижней Наварры, собирающихся регулярно на свои ас­самблеи. В благодарность за это герцог де Грамон играл роль успешного заступника при версальском дворе, где он ходатайствовал по просьбам жителей Пиренеев, являв­шихся его «подданными». Без него они бы не так преус­пели: система Людовика XIV, привлекавшего ко двору в Версале местных магнатов, оказалась не «только» плодя­щей паразитов.

С другой стороны существовали представительные соб­рания: «штаты Наварры» (мы бы более охотно назвали их, даже рискуя шокировать читателей, «провинциальными штатами Наварры») были основаны Генрихом д’Альбре в 1523 году, то есть спустя двенадцать лет после «катастро­фы 1512 года». Бурбоны, став королями Франции, нис­колько не пытались разрушить это коллективное учрежде­ние, притом что они, ничтоже сумняшеся, упразднили, на­пример, в XVII веке штаты в Нормандии. Наваррские штаты находились под контролем практически наследст­венной олигархии. Они не состояли из представителей од­ного сословия, не основывались на присутствии только сельских жителей, достаточно демократично настроенных, как это было на собраниях в Суле или Лабуре, что придава­ло им скромное очарование. Они вынуждены были терпеть присутствие в своих рядах, помимо представителей третье­го сословия, большого количества дворян, что давало ас­самблее в целом некоторую возможность «на элитарном уровне» противостоять «господину интенданту». Они со­бирали в королевскую казну налоги со всевозможных това­ров; ассамблея настояла на том, чтобы установить разум­ную сумму налога, так что в 1779 году в Нижней Наварре каждый житель платил всего от 6 до 7 ливров налога, для сравнения, средний француз платил от 15 до 23 ливров.

Если говорить о косвенных налогах, можно отметить в 1685 году попытку королевской службы по сбору налога на соль («габель») захватить некоторые соляные копи в Ниж­ней Наварре. До того времени они принадлежали общине местных жителей. Ответной реакцией на насилие со сторо­ны королевских сборщиков налогов было народное восста­ние, двое предводителей которого были повешены по при­казу жестокого интенданта Фуко. Но спустя два года госу­дарство вернуло соляные копи их бывшим владельцам. Любопытными и частыми были такие методы при старом режиме, и трудно их понять нашими современными умами. Предводителей казнят…, а затем, чуть позднее, удовлетво­ряют их требования! Попытаемся представить себе такое в «Рено» или в «Национальном обществе французского кре­дита» во время забастовки…

Существенному укреплению централизма в XVIII веке способствовало дорожное ведомство: в Нижней Наварре и Лабуре (1778 год) оно взяло на себя строительство дорог,

конечно, для выгоды населения, но в ущерб местным уч­реждениям, таким как Билцар, который, на самом деле, немного заботился о местных трактах. Добавим в тот же «централизаторский» список введение новых полицей­ских формирований в ограниченном количестве, они ста­ли «коннополицейской стражей». Это вполне законно в стране, где было мало воров, зато много разбойников. В 1784 году стал даже рассматриваться проект о слиянии трех баскских провинций с Беарном: этот замысел, в то время не реализованный, предвосхитил создание в даль­нейшем департамента Нижние Пиренеи, что заслуживает сожаления с точки зрения баскской истории, как считают националисты в наше время. В любом случае постоянство королевской власти и ее учреждений обеспечивалось в последние столетия старого режима бальи, относившимся к военному дворянству, и его помощниками, начальника­ми полиции и судьями по уголовным делам; эти обязан­ности часто передавались из поколения в поколение в од­ной семье.

Перипетии административного управления отражались на неспешном ритме жизни пастухов, основанной на пере­гонах стад на горные пастбища и эксплуатации огромных общинных выгонов. Когда завезли кукурузу, которая поя­вилась уже с 1570 года, это дало мощный толчок разви­тию местного сельского хозяйства. Кукуруза — это ка­призное растение, требующее много сил и труда; расшире­ние площадей, отданных под эту культуру, логично сопровождалось ростом количества рабочей силы. Расту­щее потребление мяса в городах, где уровень жизни повы­сился, привело, в другой стороны, к посадке репы, или турнепса; они были предназначены на корм скоту во вре­мя зимнего содержания его в стойле5; это было типично для нового севооборота, более интенсивного. Таким обра­зом, до XVIII века включительно наблюдается развитие как животноводства, так и растениеводства. Отсюда неми­нуемо происходят конфликты между оседлыми крестья­нами и пастухами; последние хотят неприкосновенности общинных лугов, также они желают сохранить право про­хода для своих заблудившихся или перегоняемых живот­ных, в том числе по засеянным или засаженным землям, рискуя вызвать гнев земледельцев; можно подумать, что эти события происходили на Диком Западе\ Однако, в не­которых пунктах между оседлыми крестьянами и пастуха- ми-кочевниками, между Каином и Авелем, наблюдалось согласие (не всегда безоблачное). На самом деле, и те, и другие участвовали в общей борьбе с деревьями, в выруб­ке пиренейских лесов, которые пали жертвой одновремен­но и распашки целины, и чрезмерного выпаса. Кроме того, древесина без всякой меры поставлялась для удовлетворе­ния аппетитов кораблестроителей и кузнецов, любителей древесного угля (поскольку век каменного угля еще не наступил). Что касается рыболовства в Стране басков (из Сен-Жан-де-Люс, в частности), о развитии которого за океаном мы знаем, то оно происходило в виде сменявших друг друга циклов: китобойного цикла, начавшегося в Средние века в Гасконском заливе, затем в течение XVII века продолжившегося на Шпицбергене и в Грен­ландии из-за уничтожения китовых популяций в ближай­ших водах; затем был тресковый цикл, у Ньюфаундленда и в других местах, достигший кульминации в период меж­ду 1500 годом и Революцией, а затем в XIX веке мода на этот промысел проходит; и наконец, цикл сардин, он бо­лее типичен для нашего времени, несмотря на то, что был открыт в годы царствования Людовика XV.

«Событие» 1789 года в Стране басков последовало за дворянским выступлением: штаты Наварры и парламента­рии в По были когда-то в плохих отношениях между собой. Однако, им удалось создать единый фронт, и небезуспеш­но, чтобы защитить местные свободы от незаконного вме­шательства монархического централизма. Революция за­стала штаты и парламент врасплох и без особых трудно­стей сразу вывела их из игры.

На выборах в генеральные штаты в 1789 году встала лишь одна более или менее важная проблема — о Нижней Наварре. Она всегда требовала от Франции статуса незави­симого королевства. В принципе она была согласна по­слать своих делегатов к Людовику XVI, но не на заседание генеральных штатов как таковое. Катастрофа же, по мне­нию сторонников местной этнической традиции, была, од­нако, в другом. Менее чем за год, начиная с той ночи 4 ав­густа 1789 года, были по очереди уничтожены, потому что были «привилегированными», представительные учрежде­ния баскского народа (Билцар и др.), а также был упразд­нен титул короля Наварры и соответствующее ему коро­левство. Неравенство в системе наследования было осуж­дено. Но фактически оно сохранилось: его потеря обозна­чала бы крах семейной системы, существовавшей неотде­лимо от местных обычаев.

В 1790 году был сформирован департамент Нижние Пиренеи. В нем слились три баскских области и романо­говорящая зона в Беарне. Протест Доминика-Жозефа Тара, человека, о котором еще пойдет речь далее, ничего не изменил. Конечно, баски смогли извлечь выгоду из уравнительных и других достижений Революции, но их национальное своеобразие понесло от этого потери, кото­рые некоторые в наше время рассматривают как слишком тяжелые. Кроме того, в стране, охотно принимающей власть духовенства, где язык и проповеди неразрывно шли рука об руку, отделение церкви от государства вызва­ло разочарование и досаду. Революционный террор обру­шился на тех юных басков, которые сопротивлялись обя­зательной службе в армии; в это время даже приняли ре­шение о поголовной депортации (которая, к счастью, не осуществилась) жителей некоторых «гнусных коммун», обвиненных в сговоре с Испанией. Барер и Грегуар отка­зываются от западно-пиренейского диалекта как орудия суеверия и фанатизма. Несмотря ни на что, революцион­ное десятилетие напрямую дало толчок развитию баск­ского языка, который с того времени стал широко исполь­зоваться в официальных публикациях.

Соотношение письменной и устной традиции стиму­лирует изучение диалектов. Кельтовед и баскофил, капи­тан Ла Тур д’Овернь происходил из побочной ветви из­вестной семьи де Тюренн. Он увлекся народами, живши­ми на окраинах Франции и не воспринявшими диалект «ойл». В своем труде, изданном в Байонне в 1790 году, он предлагает рациональный подход, который опроверга­ет версию о родстве языков Бретани и Лабура. Таким об­разом он показывает пример рассудительности, в то вре­мя как Доминик-Жозеф Тара считает себя обязанным приписать своим соотечественникам таинственных фи­никийских предков…

Во времена революции проявили себя несколько лиде­ров, исконных басков, которые впервые вышли на общена­циональный уровень. В частности, среди них оказался До­миник Тара (1749-1833). Он был выходцем из лабурской семьи, члены которой были торговцами, врачами, музыкан­тами, спортсменами, преподавателями, юристами, игрока­ми в пелоту, соблазнителями (один из представителей это­го семейства был даже любовником Эме де Куаньи, «юной пленницы» Андре Шенье, и это была победа, бесспорно, ле­стная для регионального национализма, и эту историю не преминули вспомнить, почти два века спустя после собы­тий, добросовестные хроникеры). В 1789 году Тара был де­путатом, затем членом конвента, идеологом, академиком, короче говоря, это была типичная судьба именитого горо­жанина, и десятки их проявили себя в эти «огненные и свинцовые годы» (1789-1815). При империи он был авто­ром проекта административного слияния двух областей Страны басков, испанской и французской. Его предложе­ние было вновь подхвачено в наши дни, независимо от его памяти, националистами из Памплоны и Сен-Себастьяна, даже из Сен-Жан-де-Люс.

В XIX веке в период «после 1815 года» во французской Стране басков наблюдался подъем национального самосоз­нания, который еще более укрепляли изыскания лингвис­тов из других областей. Среди них можно отметить, поми­мо Вильгельма Гумбольдта, князя Луи Люсьена Бонапарта, сына Люсьена Бонапарта, который прослыл «гигантом бас- кологии». Все большая интеграция во французское сооб­щество, от Наполеона до де Голля, характеризовалась по­стоянным развитием грамотности, приобщением к фран­цузскому языку, который сосуществовал печально рядом с местными наречиями, сохранявшими свою силу в горных убежищах. Электорат, с тех пор, как существовало всеоб­щее избирательное право, демонстрировал в целом «уме­ренные» тенденции: во время президентских выборов в 1981 году в Стране басков 55,76% отдали свои голоса за Ва­лери Жискар д’Эстена, и это процентное соотношение дошло до 62,42% «во внутренних областях» и упало до 52,62% на побережье, более открытом для левых влияний6.

В какой мере на французскую Страну басков повлиял националистический дух, такой ядовитый за пределами границ, в Бискайе и Гипускоа? Оставим в стороне, но не совсем,… вопрос, конечно, животрепещущий, о роли «ниж­него основания», который занимает Северный Ёскади в стратегии террористов из ЕТА: подпольные бойцы, поя­вившись с другой стороны Пиренеев, отсиживаются в

Нижней Наварре7, в Лабуре и Суле, откуда их периодиче­ски выгоняет французский министр внутренних дел и за­тем принудительно высылает их. Но когда речь идет о выборах8, это совсем другой вопрос: на выборах в законода­тельные органы в 1967 году кандидаты от Энбата, национа­листического баскского движения на французской терри­тории, получили 5 035 голосов из 108 662 проголосовав­ших, то есть 4,63%. Этот процент снизился до 3,59% в 1978 году, когда голосовали за кандидатов от EHAS, фрак­ции с наиболее левой ориентацией из Энбата9. Привержен­цы национальной самобытности добиваются гораздо более существенных результатов в области культуры и образова­ния благодаря созданию школ, где преподавание ведется на баскском языке.

И наконец, знак «Ипарретаррак» в регионе ассоцииру­ется с жестоким экстремизмом на чисто (?) локальной ос­нове; он отделился (в принципе) от Южного Ёскади и ЕТА, но он также активно полагается на подпольные на­сильственные действия. «Ипарретаррак» вот уже несколь­ко лет является оплотом малочисленных воинственно на­строенных членов, которых мы не решаемся квалифициро­вать как «отчаявшихся»; иногда он вербует своих бойцов из числа бывших семинаристов и пользуется поддержкой, естественно издалека, некоторых представителей регио­нального духовенства. Это один повод напомнить о связях, которые с незапамятных времен установились между баск­ским языком и католической религией, иногда на основе воинствующего мистицизма. И плюс к тому, результаты более близких к нам по времени выборов иногда показали на местах, что националисты добились в некоторых случа­ях несколько больших результатов, чем те, которые мы привели выше, а в некоторых деревнях…

«Ипарретаррак» (северный) — это подпольная органи­зация во французской Стране басков10, которая заставила о себе впервые заговорить в 1972-1973 годах. Изначально речь шла об организации, «вдохновленной» баскско-ибе­рийской ЕТА, или, будем точными, «политико-военным ответвлением» этой организации (у терроризма бывают подобные нюансы!). В течение нескольких лет между эти­ми группами, большой и маленькой, северной и южной, располагавшимися по обе стороны Пиренеев, было полное взаимопонимание. Но с конца 1970-х годов начали возникать некоторые разногласия, которые время от вре­мени разрешались взрывами бомб. ЕТА, конечно, желала, вместе с «французскими товарищами», чтобы был сфор­мирован, каким бы маленьким он ни оказался, чисто баск­ский департамент на крайнем юго-западе Франции. Эта новая административная единица должна была послужить прелюдией к последующей окончательной «эмансипации» Северного Ёскади и его присоединения (путем аннексии) к гораздо более обширной территории Южного Ёскади. Тем не менее у ЕТА были и другие заботы: французская Страна басков была для нее одновременно святилищем, где ее бойцы, которых там не преследовали, как в Испа­нии, могли отдохнуть, поправить здоровье и организовать новые террористические акты, где бы они затем ни осуще­ствились — в Памплоне ли, в Бильбао или даже в Мадри­де. Если они хотели жить спокойно, то им не следовало доходить до крайностей и разжигать на севере огонь «на­ционального освобождения», чтобы не доводить до взры­ва. Из-за этого неминуемым оказался разрыв или, по меньшей мере, охлаждение в отношениях между ЕТА и ее братьев по эту сторону гор. Именно это и произошло в марте 1980 года: когда ЕТА получила информацию о не­удачном террористическом акте «Ипарретаррака», когда последние потеряли двух своих бойцов, оказавшихся жертвами своих же собственных смертоносных механиз­мов, ЕТА оставалось лишь констатировать досадный не­профессионализм своих французских друзей, которые, плюс к тому, из-за своих громких и кровавых акций ста­вили под угрозу священную неприкосновенность атланти­ческих Пиренеев, столь дорогую сердцу товарищей с юга. Запахло жареным! С 1981 года «Ипарретаррак» стал жа­ловаться на то, что ЕТА, слишком озабоченная тем, чтобы в пользу сторонников северной политики нанести «глав­ный удар» в своей области и больше нигде, оттеснила его на задний план. Чтобы действенее убедить «Ипарретар­рак» знать свое место и отныне обязать его быть скром­ным и сохранять подчиненное положение, даже быть мир­ным ввиду стратегических требований средиземномор­ской зоны, ЕТА без колебаний пускает в ход хлесткие аргументы и даже «дружеские тумаки» по отношению к «Ипарретарраку». В 1985 году двое бойцов подверглись нападению, в частности, с использованием взрывчатки, и один из них в результате получил тяжелые ранения. Это был удар со стороны ЕТА, таким образом показывающий «империалистический» настрой по отношению к бойцам с неиспанского склона Пиренеев. Они всегда выражали свои империалистические требования по отношению к кому-ни­будь. Эти братские стычки не помешали, однако, «Ипар- ретарраку» осуществить некоторые свои инициативы. В то время среди членов этой организации насчитывалось примерно двадцать решительно настроенных и способных на жестокие действия личностей. Среди этих муж- чин…или женщин, отметим некую Мари-Франс, организа­тора террористических актов, которая была заключена в тюрьму, затем бежала из тюрьмы в По в 1986 году и тра­гически погибла под колесами поезда в 1987 году во вре­мя своего второго ареста около железнодорожной линии. …Упомянем также некоего Габриэля М., сбежавшего из «застенка» в По в тех же условиях, что и Мари-Франс, а затем пойманного за особо тяжкое убийство (полицейско­го) при выходе из туристического лагеря и приговоренно­го в конце концов в марте 2000 года к пятнадцати годам лишения свободы. И еще, конечно, Филиппа Бидара, вы­ходца из очень религиозной католической семьи (Митте­ран охотно инкриминировал духовенству участие в жесто­костях басков, в том числе и в атлантических Пиренеях). Это была также националистская семья, постепенно из­бавлявшаяся, если этому верить, от своей принадлежно­сти к французам, как от старого тряпья. Бидар был в чис­ле участников перестрелки в Сен-Этьен-де-Бегорри11 в 1982 году; несчастный святой из Бегорри, один из самых славных героев агиографии Страны басков, немало пови­дал на своем веку. Сам Бидар много раз выходил сухим из воды, когда вокруг него погибали12: «Двое боевиков за­стрелены при невыясненных обстоятельствах; под поезд подложена бомба, которая могла бы привести к множест­ву жертв; двое полицейских убиты выстрелами; пятеро соратников по оружию обезврежены сначала силами пра­вопорядка,… а затем своими собственными бомбами» (все та же «неловкость» членов «Ипарретаррака», на которую жаловалась ЕТА). По словам журналиста, «бравшего ин­тервью» у этого самого Бидара, «никогда не было речи о том, чтобы убивать, ни о какой-либо причастности к убийствам полицейских, но очень быстро ситуация вышла из-под контроля». На протяжении 1980-х годов Филипп Бидар был примером самого буйного насилия. Он пред­ставлял собой противоположность некоторым хладно­кровным фанатикам, не решимся назвать их упрямыми, которых достаточно можно было встретить на Корсике: они действовали тихо, поскольку «никто никогда не знает, револьвер выстрелил так быстро». Контраст проявлялся с такими людьми, но также, в совсем другом смысле, ярко выражены были различия и с тем или иным славным ма­лым, таким улыбчивым, всеми средствами пытающимся пробудить к себе интерес, и ему это очень хорошо удава­лось, с таким милым молодым человеком, какого можно было встретить, например, в савойском движении. Здесь, в Савойе, девиз такого человека мог быть вдохновлен знаменитой фразой: «обычно я не прибегаю к насилию», с таким подтекстом, что есть другие, более молодые, бо­лее пылкие, которые могли бы со своей стороны предать­ся насилию, если парижские власти не выслушают мою аргументацию, исключительно и рационально реформи­стскую…

Итак, вернемся к Филиппу Бидару: на самом деле, как нам сообщают, находясь в тюремной камере, этот боец сильно изменился. Он отказался от «неприемлемого мар­ксизма» (sic)’ первых лет. Сейчас он ратует за менее агрес­сивные формы, которые воплощает собой недавно создан­ное движение «Abertzalen Batasuna» (АВ). Родина превы­ше нации, Дерулед превыше Барре. Новые автономисты иногда боятся ЕТА, и их можно прекрасно понять: они пре­высили избирательную планку в 10% голосов, в частности, в Бегорри, и школы, где преподавание ведется на баскском языке, насчитывают уже третье десятилетие своего сущест­вования.

В любом случае, французская Страна басков перестала (?), как говорят, быть святилищем для ЕТА; департамент Атлантические Пиренеи перестал (?) играть роль убежи­ща, которую ему пришлось поневоле принять на себя в дав­ние годы, когда президентом был Миттеран.

На самом деле, у французских басков практически не оставалось выбора. В любом случае, роптали ли они или были, как меньшинство, согласны, их кровавые старшие

Важно (лат.).

братья с юга не давали себе труда спросить их мнение. И иногда они использовали некоторых из французских бас­ков в своей деятельности даже в Испании, гораздо южнее даже испанской баскской этнической области: некий Х.П. из Байонны, мирный французский гражданин, писал та­ким образом в прессу статьи, показывая себя прекрасно информированным о террористических актах на юге Пи­ренеев,…в которых он, не говоря об этом, он сам участвовал12! Он вместе со своим сообщниками перевозил в Севилью 300 кг взрывчатки, в Испании он был замешан в общей сложности примерно в тридцати террористиче­ских актах и в убийстве двух судей, трех генералов и од­ного вице-адмирала (все они были испанцами), не считая взрыва в Сарагосе, в результате которого погибли одинна­дцать человек, из которых пятеро — дети, и машины с подложенной взрывчаткой (еще один погибший). В 1990 году Н.П. был арестован, а в 1994 году испанский суд приговорил его в целом к 1 802 годам тюремного за­ключения, из которых 121 год был только за машину с за­ложенной взрывчаткой (мы знаем, что в Испании, как и в Соединенных Штатах, в отличие от французской систе­мы, сроки тюремного заключения суммируются).

Это значит, что надо сохранять здравый смысл. Терро­ризм «Ипарретаррака» время от времени бывает громким13, но все равно остается принадлежностью небольшой групп­ки. Некоторая помощь со стороны ЕТА имеет больший вес, но остается замкнутой в определенных границах. Наконец, смутный национализм, или скорее этноцентризм, распро­странение которого можно увидеть повсюду во француз­ской Стране басков, не приводит в такой степени к разду­ванию результатов выборов в списках автономистов, скры­тых или явных националистов, тех результатов, скромные данные которых мы приводили выше; сейчас число отдан­ных за них голосов еще больше сократилось, иногда оказы­ваясь значительно ниже знаменитого десятипроцентного барьера. И вот контраст! Такая ситуация с меньшинством, даже незначительным меньшинством, во французской зоне сильно отличается от положения вещей, царящего к югу от пиренейских гребней. Целый ряд партий, называющих себя баскскими, с 1977 года находятся в процессе постоян­ного развития и получили в целом 65,6% голосов на регио­нальных выборах в 1984 году; эти многочисленные голоса распределялись в течение этого времени по трем фракци­ям: умеренной центристской, социалистической и даже ев- рокоммунистической и, наконец, радикальной фракции, выступающей за независимость и связанной с террористи­ческой деятельностью ЕТА.

Как объяснить масштаб интеграции французских бас­ков по отношению к Франции, возможно, уменьшающий­ся, но, однако, превосходящий интеграцию их испанских собратьев, которые в двух третях случаев ориентированы в сторону националистического движения? Вероятно, стоит подумать о том, что разрушение региональных привилегий во французской Стране басков в 1789 году, несмотря на то, что было достойным сожаления, ее жители постепенно ста­ли воспринимать как «плюс» из-за тех позитивных измене­ний, которые привнесла Революция, а в особенности сле­дующие за ней полтора века, в области демократических прав и достижений в области образования и либерализма. Этого нельзя сказать, можно утверждать лишь обратное, об уничтожении баскских «фуэрос» испанским правительст­вом в период с 1839 по 1876 годы; это уничтожение мест­ные жители ощутили как агрессивное действие, которое мадридские власти, связанные со старым режимом, сотво­рили против малочисленного народа, но гордого и свободо­любивого, даже притом, что с 1512 года он уже не обладал суверенитетом.

С другой стороны, французские баски пережили войны (1870-1871; 1914-1918; 1939-1945) бок о бок с другими жителями республики. У испанских же басков отношения с Кастилией во время военных конфликтов носили харак­тер антагонизма, который выливался в жестокие граждан­ские войны, сначала карлистские (1833-1839 и 1872— 1876), а в конце концов франкистские. Чувствуется огром­ная разница. Эти различия, конечно, не мешают существо­ванию во французской Стране басков сильного чувства са­мобытности и национальной принадлежности. И иногда происходит воскрешение «святилища», как во время неко­торых террористических актов ЕТА в 2000 году, когда под­готовка шла на севере, а взрывы были на юге… В последние годы французская и испанская полиция разработала и про­вела серию совместных антитеррористических операций, приведших к аресту многих баскских террористов. Так в сентябре 2000 года был арестован предполагаемый глава испанской ETA в Бидаре в Атлантических Пиренеях. То­гда же в результате расследования, проведенного францу­зами, удалось выявить подпольную лабораторию по изго­товлению взрывчатки для сообщников с юга («Монд», 19 сентября 2000 года). Но полиция, противостоящая терро­ризму, — это одно, а политика — совсем другое дело, даже несмотря на то, что в данном контексте политика и террор неизбежно накладываются друг на друга…

*

Отметим, однако, в этой области, или в этой пригра­ничной зоне, уже не террористическую деятельность, а символические правонарушения, которые тем менее под­лежат наказанию, так как не выходят за рамки грубых шу­ток, когда Гиньоль, ставший баскофилом, колотит или просто надувает комиссара полиции. В данном случае речь идет о краже столь желанных документов, относящихся к «баскам в департаменте», эта кража была совершена вес­ной 2000 года смельчаком в капюшоне из Архивов департа­мента в лучших традициях псевдоагрессии героев комик­сов, естественно, нисколько не кровавой в данном случае! Документы, похищенные таким образом, были затем пред­ставлены в Байонне в ходе пресс-конференции, и с их по­мощью пытались продвинуть идею создания вышеупомя­нутого баскского департамента14. У полицейских и судеб­ных властей были другие, более важные заботы15, они благородно не проявили никакого интереса к этому проступку16. Плюс к тому, машины муниципальной поли­ции в Байонне в том же первом году нового столетия кто-то покрасил в три цвета, и отнюдь не в синий-бе- лый-красный, конечно, а в красный-белый-зеленый — баск­ские цвета в лучших традициях.

Что касается молодого поколения автономистов или на­ционалистов в Стране басков, они всегда примыкают к «Abertzalen Batasuna» (АБ). Иногда они принимают поли­тическое насилие («Либерасьон», 10 августа 2000 года). Но их нынешние требования, очевидно, с последующими до­бавлениями, охватывают три порядка: создание баскского департамента, получение баскским языком статуса офици­ального и (как того же требуют корсиканские борцы) пере­смотр дел политических заключенных. Кажется, что про­блемы бегства заключенных и убийств, которые перепол­нили тюрьму Аяччо, не наводят на размышления и не вы­зывают особых колебаний у активистов из области Байон­ны: они во всех отношениях остаются партизанами и соби­рают заключенных в тюрьмах своей малой родины или, по меньшей мере, региона. Пожелание о формировании баск­ского департамента пользуется также поддержкой со сто­роны многочисленных мэров городов Страны басков. Но эти влиятельные лица в большинстве случаев не выказыва­ют симпатии в адрес АБ, ни тем более ЕТА. Что касается населения Беарна с Франсуа Бейру во главе, оно скорее выступает против разделения того, что остается до сих пор еще (август 2000 года) единым департаментом Атлантиче­ские Пиренеи.

Чтобы не отвлекаться от французских басков в целом, скажем, что, однако, как может показаться, не возникает такого чувства, чтобы они очень горячо желали слияния Северного и Южного Ёскади, поскольку оно могло бы дать власть криминальным элементам из ЕТА, которые не все­гда могут «поить молоком человеческой нежности». Но эти опасения, если они и вправду существуют, скрыта за заве­сой молчания, о чем можно с достоверностью судить, если опросить различных людей, живущих между Бидаш и Лар- ро, Сен-Жан-де-Люс и Молеоном. Сдержанность в данном случае представляет собой одну из главных добродетелей (и какую приятную!) жителей Лабура, Нижней Наварры и Суля, примерно половина из которых, повторим, не баск­ского происхождения. Но бывает и так, в разных местах, что сдержанность, по собственной воле или насильно, пре­вращается в самую настоящую круговую поруку…

Поскольку мы говорим о молчании…и еще о языке, то как обстоят дела в наши дни с языковой ситуацией во французской Стране басков? Скажем так, что не очень благоприятно для регионального наречия, несмотря на та­кой интересный факт, как создание сети школ, где препо­давание ведется на баскском языке, «Икастолаь… По­скольку соотношение говорящих на баскском языке в рамках населения данного региона, если верить серьезно­му исследованию, проведенному в 1991 году, с возрастом «уменьшается» весьма заметно. От трети среди тех, кому свыше 65 лет (37,5%), оно снижается до 11,5% у тех, кому от 16 до 24 лет17. Все происходит в этих условиях так, как если бы некоторое число молодых басков «из нашей стра­ны», настроенных на национализм, использовали фран­цузский язык, традиционное средство передачи любого вида идеологии, для защиты баскского языка, на котором они, по правде говоря, не говорят совсем, или мало, или плохо.

Во французской Стране басков, в любом случае, само­бытная экономическая структура немногим отличается от структуры в Беарне. Туризм очень развит на баскских берегах, в горах — крепкое сельское хозяйство. Отличные предпочтения были и в ориентировании студентов: до создания современного университета в По и в области Адур студенты-уроженцы французской Страны басков поступали в университет в Бордо. Жители Беарна были в большей степени ориентированы в сторону тулузской «альма-матер»…

Говоря опять же о проблемах местной молодежи или молодежи региона, скажем, что многие сочувствующие ЕТА, приехавшие с юга, поселились во французской Стра­не басков, где они находятся, на «очень законных основа­ниях», в большей безопасности от преследований со сторо­ны испанской полиции и правосудия. Какой будет реакция детей этих «иммигрантов», детей, родившихся во Франции и достигших сейчас подросткового возраста или ставших уже старше? Симпатии к Франции? Или к ЕТА? Или же одновременно и к тем и к другим? Очень трудно в данной ситуации предсказать, в какую сторону будут ориентирова­ны те молодые люди, о которых мы сейчас говорим… маят­ник может качнуться в одну сторону, …а может и в другую, и нас ждет немало сюрпризов. Эти молодые люди, остава­ясь очень милыми, захотят ли они, достигнув зрелого воз­раста, вести себя как французские «ангелочки»? В этом во­просе у нас нет уверенности… Перейдя на более нейтраль­ный уровень, мы можем упомянуть также, что часть добропорядочной баскской буржуазии из Испании, которую мало прельщает ЕТА, отправляет своих отпрысков учиться в европейских классах в лицеях Сен-Жан-де-Люс, чтобы из­бежать достойной сожаления идеологической заразы…

В любом случае, кажется, в последнее время установи­лась тенденция к «наплыву» молодых басков, выходцев из Испании, и на месте они получают поддержку со стороны сочувствующих французов. Выступая против европейского саммита в Байонне (октябрь 2000 года), манифестанты,
одетые в капюшоны, многие из которых были привезены из испанской баскской области, бросали камни и бутыли с зажигательной смесью; в этом главном городе царила такая атмосфера, как во время комендантского часа… Понадоби­лось мобилизовать силы 3 000 полицейских, среди которых элитные формирования «RAID». Борцы, которых они по­пытались контролировать, стали вести против них улич­ные бои (Kalle Ъогоса) в столице французской Страны бас­ков. Были ли жители Байонны в восхищении от этого и от вторжения «гостей» с противоположной стороны грани­цы? Ответ на этот вопрос не обязательно утвердительный. Нужно ли напоминать о том, что на той же самой неделе в Испании во многих провинциях свыше 100 000 человек в тишине и спокойствии провели манифестации против бес­конечных преступлений ЕТА? Эти демонстрации, вероят­но, вернули на разумный уровень представление, или же «баскскую интифаду»18 молодежи, «заполонившей город». Среди манифестантов в Байонне, а также в Англе (фран­цузская Страна басков), которые в подавляющем боль­шинстве своем были из Южных Пиренеев, можно было отметить во главе руководителей ХБ ( Herri Batasuna из Испании) и «Abertzalen Batasuna» вместе с АБ (Фран­ция); эти две организации имеют на своем «идеологиче­ском заднем дворе» некоторое число активистов, иногда очень заинтересованных, но совсем незаметных, скажем даже, действующих из подполья на южных и даже на се­верных склонах приграничной пиренейской горной цепи19. Все еще остается резким несогласие, разделяющее ХБ и АБ в вопросах о мере оправданности или неоправдан­ное™ «насилия в борьбе»20